Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:44 

Alec Baldwin and Tom Petty

такие дела
я долго думал, открывать ли рубрику «мой лаффковый и нежный инфоповод», но руки уже делают, кажется. Saturday Night Live crew presents, без Lonely Island Энди Сэмберг справляется куда лучше.

18:41 

такие дела
сюда не очень часто забредают люди из других городов, еще реже они остаются на неделю и находят по спутниковым тарелкам потайную японскую столовую, в которой работает официанткой-мэйдой девочка с руками, сплошь покрытыми синяками (это всего лишь безымянная деталь, у синяков на руках есть несколько десятков возможных причин), и в перерывах между шевелением челюстями буквы собрались в слова, и завязалась ностальгическая такая дискуссия о том моменте, когда мы растеряли всю эту hillariousness, способность выпускать тонны идиотски смешных, ироничных, творческих вещей в воздух, как гриб-дождевик, когда на него наступят — только ты в итоге совсем не гриб-дождевик, и если на тебя наступают, ты хрустишь под ногами, и это как-то не очень смешно. так вот, мы этот момент не то, чтобы проебали, но точную дату назвать сразу не смогли. сидели и морщили лбы: как, когда же. чем то мгновение было лучше/хуже всех остальных? наверное, примерно так выглядит встреча двух старых знакомых, которые потеряли память после аварии, только-только выбрались из больницы и не могут понять, что же изменилось, только вот это ощущение неуловимое, неуютное есть — и все. я честно не могу сказать, в какой момент мне перестало казаться, что некоторые люди успевают в десятки раз больше вещей, чем я, а просмотр рекламы про щелочной баланс под травкой (вставьте бутылку вина и Бергмана, я же не против) есть непременный атрибут любой состоявшейся жизни, и без него все твои метания от эмбриона до праха не пройдут сертификацию и отправятся на склад НАВСЕГДА, о господи. я сейчас много думаю об этом, вспоминаю с улыбкой идиотической, как в прошлом году ездил автостопом по одному и тому же маршруту, и как же феерически это задалбывает. и в то же время был один буддист, который так себе на жизнь зарабатывал, развозя байкальский мед и продавая его прямо водителям. я не знаю, кому вообще верить.

слишком много вещей выпячивается наружу, особенно эта латентная интеллектуальность, на которой фиксируются почти все. если ты не творишь, ты тварь, мы всегда наебем тебя. и всегда получается наоборот почему-то. вообще говорить такие вещи есть право у очень немногих людей, но они предпочитают молчать. точно так же, как принципы эти буковские, например, «хлещем спиртное из горла повсюду, ведь это круто»: на моей памяти только один человек заявил это и не вызвал никаких вопросов, но спиртным была водка, дело было в час ночи, и если он не допивал бутылку, девять юношей в черном резали бы его на части. а все эти принципы так нравятся, понятное дело, от недостатка каких-то витаминов, от переизбытка же ничто не совершается, и все, что не убивает, делает меня пустее, этот принцип надо помнить и радоваться, и просить всех кругом, чтобы они не умирали, и делать хоть что-то для этого.

потому что если нечто не уходит, какой-то вопрос понимает, что ответ ему не получить — мне не нравится термин «Дамоклов меч», он как-то уводит проблему в сторону, дает ей расстояние на преодоление — внутри человека селится небольшая мышь (да, я понимаю, что меч побеждает мышь, но кому нужен реальный мир). и чем больше таких вещей, тем больше мышей внутри. иногда они сидят тихо и не движутся. иногда бывают голодными. они едят немного, но регулярно. ты засыпаешь, спускаешься в метро, смеешься до соплей над комедией с Джастином Тимберлейком (сходите!), а мыши внутри отгрызают от тебя по куску, те отрастают заново, и все это становится похожим на легенду о Прометее, за исключением того, что ничего героического мы не совершили, просто выжили, живем вот, ну а болит — ну и что, что болит, не маленькие уже, потерпим.

18:48 

такие дела
Оказывается, я все пропустил. Все, что мог бы увидеть, и все, что не хотел бы даже застать. Детство прокричал в маминых руках, потом заснул, в прошлом году гланды и голова срослись, наконец, но подключение к трансляции уже увели, щелкаю по пульту — одни мухи на экране. Беготня по горелым остовам завершилась, власть переместилась от Цезаря к салату. Никто не задумывался, но да, да ведь, я хотел бы стоять, словно Клайв Оуэн, возле чего-нибудь горящего так, чтобы до небес самих, и громко толкать речь для вымершего человечества о допущенных ошибках и бесценных чудесах прошлого, незаслуженно забытых. О Балдурз Гейт, например. И на руках плачущий младенец возвещает о своем праве на джойстик. Наверное, вся эта панорама тянет на финал моего нынешнего уровня сна. Потом, после титров уже, от нависшего надо мной серого трехсотэтажного здания отламывается серый трехсоткилограммовый кусок с торчащей из него арматуриной и, не произнося ни крика, перемалывает мою голову в крошки от курабье за несколько миллисекунд, и я просыпаюсь таким же калекой, каким и был, история зациклилась.

Я бы не хотел верить, что герои закончились, а Земля из шара превратилась в плато, да и что я могу знать обо всем этом. Мой ареал обитания какой-то садист выложил плиткой взрывоопасных железных хреновин, которые работают совершенно непредсказуемым образом. Одна из них недавно так рванула, что меня обозвали Роном Уизли, мою нетактильность определили как измену, и теперь я общаюсь на работе с брошюрой музея кукол, а точнее — с их королем. Очень гламурно. Или вот еще лучше: негостеприимная сука прошлась по полю, и хоть бы что. Я бы все эти мины выкопал, потому что меня страшно бесит вся эта преисполненная условностей и шахматных ходов окраина. Еще бы ремонт сделал, конечно. Но предать — нет, никогда, ни ради Каддафи, ни во имя небесного воинства, даже не просите. Я слишком быстро привязываюсь, слишком быстро устаю, слишком много говорю абстракциями и не умею думать. Лучше уж быть неуслышанным, чем нести чушь. Мне в десятки раз комфортнее оберегать то, что есть, а не абстрактную картину «Костер на Яузе», где желтая клякса парит над серо-зелеными полосами. Быть инфоповодом честнее даже, чем строчить десятки кружевных полотен о внутреннем мире и проблемах, сокращающихся в уравнении и не оставляющих ничего. А где икс, ради которого все и затевалось? Где-где.

Я зачем-то думал вчера, можно ли избежать этого, прикоснуться к какой-либо проблеме как бы «извне», без просеивания сотен новостей, да и стоит ли, если у тебя под рукой сад, который надо оберегать в первую очередь. Думал, пока тащился к танцам под Леди Гагу, и прямо у метро кришнаит, превращенный в учителя искусствоведения с помощью милых шортиков и серого поло, вдруг заорал громко «Молодой юноша!» и ткнул мне в лицо книгой, название коей я не смог разобрать из-за слишком близкого контакта. Он продолжал кричать: «Вы так творчески выглядите, вы сможете понять меня, вы на кого учитесь, на художника?», «На инженера-механика», честно ответил я и принялся соображать судорожно, как обычно люди поступают в таких ситуациях, скажется ли грубость на моей карме, а согласие — на пропущенном занятии. Я думал около минуты, нервно улыбаясь, пока тот расхваливал мою майку, купленную Кецалем на китайском аукционе, и вдруг из толпы выпрыгнул мужчина лет пятидесяти, с усиками полковника КГБ, в сверкающем серебром пиджаке, я уже мысленно рисовал под ним скакуна и пытался отыскать именной герб на чемодане в его руках, а он набросился на несчастного кришнаита с яростью настоящего воина, слова «Сука» и «запудрил» сыпались из него градом, я пытался убежать, а кришнаит хватал меня за плечо и продолжал говорить о Джуже Кришнамурти, и я вспомнил, как однажды в Минске забрел к ним, чтобы купить торт на Новый Год. Их кулинарные таланты были оценены специалистами как «ничего», меня же будоражил сам факт обладания кришнаитским тортом, словно от него бывают друзья и настоящие подарки. Я собрал все наличные деньги, добрался до гремящего коттеджа, протолкался через кучку бомжей, собравшихся почтить Кришну и тарелку бесплатного карри, и увидел пустой прилавок. Все торты были сгружены в пакеты, которые забирал тучный мужчина в пиджаке. Рядом с ним крутилась девчушка и хватала оставшиеся сладости, каждой по одному экземпляру. Все кругом улыбались, возносили хвалу Кришне и танцевали. Я же понимал, что мне ничего не достанется сегодня. Что спонсирующий карри бизнесмен сегодня будет есть «ничегошные» торты, а у девчушки будут как друзья, так и подарки. Как в тот день, так и вообще. Поэтому вчера я сделал единственно верный, как мне кажется, поступок: сбежал. Я представлял, как они за моей спиной убивают друг друга, а в следующей жизни становятся идеальной парой гомосексуалистов, встречаются еще в школе и с тех пор не расстаются, даже заводят себе азиатскую девочку-сироту. Когда я спускался в метро, человек с усами ехал на соседнем эскалаторе и подбадривал меня, уточняя, что в речи кришнаита мне было интересно, отчего я так задержался у него, а я думал, что все это какая-то чужая снова война, все эти поиски, раздвижения границ и презрение интеллигентное — все это от безделия, от скуки, и не дай бог, но все-таки дал, и что с этим делать, я не знаю. Знаю только мелочи: не надо быть мудаком, не надо превращать ареал свой в сибирскую тундру, за которой уже не уследить, потому что граница как раз слишком далеко, потом успокаиваюсь и перестаю читать морали затылку человека, стоящего передо мной. Затылок молчит, и значит, никакого отклика. В общем-то, какая разница, если всегда будет некто человек, который ест ТВОЙ кришнаитский торт. Я его так и не попробовал, кстати, может, он и не очень вкусный.

Нет, это не выход, конечно, но хотя бы предлог выйти. Не знаю, что я хочу всем этим сказать, то есть, знаю, но не уверен в правильности, важности, хоть в чем-то связном.

В общем-то я понимаю, что произойти вообще может немногое, если сам этого не ищешь настойчиво. Другое дело, что вообще должно происходить: ребенок с пушкой в руках? дружба с дочерью криминального авторитета? пробуждение очередное? Я представляю, как легкая рябь пробегает по металлическим стенкам вагона, потом раздается громкий скрежет, и одежда на мне заходится огнем. Мне кажется, что представление собственной смерти сродни современному хобби, почти как скрэпбукинг. Когда делать нечего, а ты понимаешь, что твои движения сродни путешествию гальки на морском берегу, и не таким заниматься будешь. Опять же, без деструкции все кругом почему-то начинает казаться стылым болотом, а без действий и переживаний глубинных есть шанс, что все атрофируется. Это второе любимое хобби: собирать все это и бережно класть у стеночки, поглаживая. Я не монстр, не зомби, не камень, я тоже умею чувствовать и сопереживать, а теперь выключай свет, додумывай свою мысль о Клайве Оуэне и давай спать.

Ну давай.

15:59 

такие дела
В каждом своем сне я кричу невидимому вождю, всем его чересчур исполнительным десятникам: «Уберите стены! Уберите!». Там их как раз можно почувствовать, можно потрогать рукой, и вкус будет шершавым, а если языком — умрешь и проснешься. Эти стены растут до самой высокой точки, до которой вообще можно хотеть дотянуться, иногда их края не было видно никому из присутствующих там и здесь, а однажды я мог через них перепрыгнуть. Но не хотел почему-то. Кто их знает, эти сны, там же нет никакого контроля и логики.

В кои-то веки я рад, что не умею вести летописи и уж точно не ощущаю нестерпимое желание приступить к этому немедля. Куда их записывать, кому их рассказывать, надо ли выпускать сразу электронную версию для Amazon Store? Эти вопросы такие сложные, что я предпочту полезное веселому, шпинат — циничным комиксам, а куб — цилиндру. Обратное, впрочем, сделали уже до меня все, кому за двадцать, и поэтому, стоя на концерте Pretty Reckless, мы с Кецалем ощущали себя дивными старичками, которых пустили погулять среди молодых и с будущим. Мы умирали от жажды, после каждой песни переглядывались, учтиво кивали головами и в голос повторяли «флоулесс гаддэсс», уворачивались от прически недоедающего мальчугана-хипстера в серой алкашке, с ужасом думали о дряхлости и тщете. То ли старики, то ли недовольные киборги.

Мы долго ходили после, цеплялись за одинокие силуэты гопников на мопеде, дом-сороконожка на Беговой уверенно рекламировал свою жизнедеятельность, рядом никого не было, вообще никого, но это и без того понятно, как и стены во сне. Мы шли около сорока минут, но придумали только два выхода из сложившейся ситуации, всего лишь два, жалких два, два-два, с погрешностью небольшой ввиду порицания чит-кода «дорогое мироздание, gimmemoneyfamewhatsoever», который мы подсмотрели в живом журнале прохождений молодости на концертах Мьюз. А, впрочем, день был вовсе и не плохой: в «Кофехаузе» за нашими спинами сидел ведущий «Званого ужина» и долго объяснял официантке, какую клубничку с коровками требует его спутница. «Коровки?!», думал я, Кецаль пыталась понять, Григорий ли это Погосян или нет, и оба мы, попивая кислород из масок, дрожащих в наших морщинистых руках, время от времени понимали, что разницы, в общем-то, и нет, зачтут ли тебе победу или нет, это никоим образом не станет свидетельством твоей слабости или безволия, и если ты перебрался через те условия, в которых удача решает слишком многое — lucky you. Так бы я и провел остаток жизни, только вот сигареты закончились.

16:29 

I wish I were mahogany

такие дела
Книжка-раскраска для менеджеров: идея трех американских художников, которых пугали десятки людей, довольных циклами и в упор отвергающих прямые линии. Книга выпущена в 1961. Что бы кто ни говорил, а люди знали достаточно много всегда.


смотреть дальше

Изображения, разрешенные к распространению, похищены отсюда.

12:32 

Лайк э баус

такие дела
Когда я повторяю себе «Ты деградируешь, остановись уже», вдохновленный успешными людьми из подтанцовки Леди Гаги, только википедия пытается успокоить меня. «Нет, я уверен!» - дрожащим от боли голосом парирую доводы разума. «Я осуждаю оппозицию и люблю The Lonely Island, я предал британский юмор и качусь в семьдесят пятый год, когда Saturday Night Live шутили еще не очень смешно». «Да, это несомненно деградация. Успокойся, сынок. Смотри сюда.» И указывает на строчку. Теперь я верю, что моя деградация — деградация светодиодов, световой поток уменьшается, единственный минус — непригоден для работы в гирляндах. Ах, чувство общности, прощай, зато я могу, помахивая справкой о невменяемости, пересматривать Like a Boss пятьдесят тысяч раз. Фак ю, Стивен Фрай!

У них вообще есть редкие удачи и редкие провалы, и по этому принципу работает весь SNL (за вычетом неперевариваемых шуток про политику, которые для рядового американца заменяют корзину Куриных Ножек KFC или романтическое свидание с биржевым автоматом).

13:12 

такие дела
Вся эта возня с королевской свадьбой была похожа на шоу «Пляж», люди кричали, и я включил радио «Джаз расслабляет ваши икры». Что бы вы думали? Во-первых, там играл не джаз, а ЛАУНЖ, во-вторых, его явно исполняли для почетной четы. Иначе почему там были песни Anarchy in the UK или, хмм, Pussy Control? Потом Ричард Чиз произнес фразу про героин, и тогда я понял, не прочитав ни одной газеты, что свадьба, в общем-то, удалась. Возможно, он меня обманул, возможно, Lounge Against The Machine вообще там не были, но я готов простить ему за этот альбом все и ограничиться устным предупреждением.

Притвориться английской королевой

09:55 

прощай, конец света, киты живы

такие дела
End of the world — Best Coast

09:50 

ain`t beautiful, ain`t make sense

такие дела
Конечно же, телефон отключен. Конечно же. Я выжидаю, звоню еще раз, ничего. Понимаешь, это такая игра со случаем, когда твоя броня — недоступность, и только она спасает от острых клыков и заточенных ножовок. Не единственный способ уберечься, но один из лучших. Почти все люди похожи на пули, выпущенные из одного ружья, и недоступность сразу вселяет страх в их стройные ряды. Хорошо, если ты привык в Минске к подобному: там время шло слишком долго, можно было успеть наворотить десятки дел и выйти на связь. Здесь ты можешь сидеть и расписывать ручку, думать о том, как в виртуальном блокноте появляются связные слова, вспоминать алфавит, дичать.

Вообще «здесь» и «там» как понятия определились именно сейчас, после года выжидания, года, который хорошо если можно уместить в абзац автобиографии, такой маленький, как хайку, его даже не раздуть за счет пометок на полях и перечеркиваний, потому что все происходит в голове автора, кроме последнего действия, от которого и зависит оценка критиков. Критикам кажется, что я слишком много думаю, особенно в метро, вообще чем больше людей, тем больше заполнена голова, каждая мысль чужого человека как ракета, направленная на линию обороны, и без линий обороны здесь нельзя жить, только заезжать иногда. Пару лет назад мне было легко перемещаться повсюду в черном безразмерном свитере и черных же джинсах, с грязными волосами, я становился за колонну и становился колонной, но даже прятаться почему-то не хотелось — не то, что сейчас. Я чувствую, как со временем растут все эти укрепления, сами как-то наслаиваются, это немногословие, разочарованность, желание смешаться и раствориться, и в то же время, с другой стороны тела, пробивается все противоположное. В кои-то веки хочется слушать критиков или, конечно, не слушать никого, пока еще могу себе это позволить.

Самое страшное, что Минск я уже позволить себе не могу, вот как-то так вышло, что за время моего отсутствия любимое место расщепилось и собралось во что-то невообразимое, словно бы все поголовно посходили с ума, начали тянуться за Москвой зачем-то; дорогие кофейни, торговые центры какие-то выросли еще до взрыва, люди на форумах, слюнявя купюры, обсуждали кулинарные достоинства салата «Цезарь» за 350 рублей, это какая-то новая религия в Минске, думал я, мы верим в кулинарные достоинства, мы верим в дорогие шмотки, в тусовки и веселье незабываемое, такая маленькая секта в центре города, но после взрыва стало действительно странно, эта валютная резня у окошек; человек узнал, что я работаю в Москве, и швырнул окурком; парочка хипстеров, которая требовала фальцетом у продавщицы сигареты Данхилл, «только чтоб чешские! на тысячу дороже!»; вся эта кейтеринговая распальцовка в новых кафе. Проходя мимо клуба «Молоко», прямо в день концерта гениальной в своей дерьмовости группы «Мох», пытаясь угадать, кто здесь музыкальный бомонд Афиши, мы заметили полный состав «Мамкиных бус», которые стояли под окнами, ели молочную шоколадку и слушали, что там внутри происходит. Концерт, кстати, бесплатный был. И такие нюансы повсюду, словно комплекс «Хотим, шоб как в столице» победил здравый рассудок, наконец, и будет еще побеждать, если учесть финансовые проблемы и раздрай общий.

Вообще последнюю поездку нельзя назвать и отдыхом, хотя толпы россиян, оказавшиеся на полупустых от торжественного парада улицах, были бы со мной не согласны. Я помню, как прятал крохотную клетку с шиншиллой под пальто, так, чтобы проводница решила, что я везу бомбу, а не живое существо, а за час до этого мы собирали его целой семьей, быстро перекусывали проволоку, самые добрые люди в мире держали его в руках и не хотели отпускать, телефон разрывался от звонков с вокзала. Как мы аккуратно повесили на сломанный кофейный автомат записку «Стаканчиков нет. Засовывайте голову. Спасибо», это почему-то было дико смешно, просто до истерики, а потом — или еще до — я сидел на кухне и пытался скормить огромной, с ладонь размером, черепахе палец, пока Кецаль била татуировку. Город казался таким маленьким и таким переполненным, как большая банка с игрушечными солдатиками, которую прячешь в детстве на даче, теперь банку отыскали, поэтому мы не успели увидеть колесо обозрения, так и не смогли оценить прелесть лодочных прогулок, даже не попытались выбраться за МКАД. Зато Саша из той же квартиры, что и татуировщик, показывал пальцем через дорогу на военную часть и объяснял, что там теперь работает наш бывший преподаватель по вокалу, который, по официальной версии, уехал с казачьим хором в Германию. Только в Минске есть брелки Hello Kitty, которые легко покажут, каким был ваш день — нам троим выпадало «Хорошо» — и запрещенный к упоминанию в выпендрежных кругах яблочный сидр, как безалкогольный, так и в огромных бутылках из-под шампанского.

И еще: мы сидим с Нацки и Кецаль в каком-то дворике снова, ноги, кажется, совершали паломничество во Владивосток без нас, и тогда мне хотелось запечатлеть эту картину как есть, залить ее чем-то тяжелым, чтобы никто не смог соскоблить наносное, и любоваться, потому что потом — этот безумный отъезд, много мыслей, много старений, на бумаге Минск превращается во вторую Москву, место с тысячей возможностей и десятками тысяч способов их проебать, а все, что тянет обратно — люди, с которыми не страшно весь этот пир мертвецов вокруг переживать, перекладывать на шутки, пережидать весело и с расстановкой. Собственно, как и в Москве, когда-то и сейчас.

16:46 

Как я перестал бояться и полюбил музыку

такие дела
15:37 

«Илья Самохвалов позвал моего отца в фильм про зомби, ну и я с ними»

такие дела
Я не писал сюда сколько? как-то неприлично долго, и все, что хочется сказать обо всем этом времени, формально заключено в следующем предложении: «Если долго смотреть на обложку альбома Californication, волны начинают двигаться и шуметь.»

Если долго воспринимать действие за ошибку, проблему, команду «апорт», то необходимость рыпаться и потеть отпадает сама собой, можно экономить на подошвах и душевных силах, не выигрывая ни в своей жадности, ни в простоте. Как большое растение, окружение вырастает и наполняется листвой и птицами, в данном случае — ничем и никем. Попробуйте взять любую точку жизни и вывести из нее исходящие линии, выберите лучшую систему символов и понятий, в которой удобно быть садовником, и проследите за ответвлениями, пересечениями, едва живыми ростками и гниющими побегами. Так хотя бы можно понять, сколько времени должно пройти, чтобы тебе поверили, чтобы паспорт прошел контроль, лицо вернулось на место после ночной пьянки, люди снова стали натыкаться и нервничать, а впереди все еще что-то есть. Я всего лишь притворяюсь испуганным, а на самом деле не знаю, что вообще делать, но знаю, как — прекрасное состояние баобаба.

Если долго смотреть обратно, можно свернуть шею, если так, то предсказуемость застилает все, впрочем, не всегда ее отрицаешь, сейчас гораздо лучше знать, что тебя ожидает, чем радостно бежать в темную комнату, это большой отпуск, потерянный отпуск, Lost holidays are the only ones that`ll remain real, откуда-то вспоминается эта надпись на борту самолета, который не пролетал над не мной, не легкое не путешествие по каким-то надуманным поводам, не так уж и много нужно для счастья, в общем-то. Когда Аглая давится пылью, которая выползает из гармошки, или ожидает двадцать минут среди хохочущих обтрепанных книг, я понимаю, что делаю все совершенно не так, как привык. Наверное, во всем виновата свернутая шея, два огромных пакета в руках, голова разбита на пятьдесят строчек меню, вот еще курящего зала нигде нет. Я не знаю, как Аглая все это вытерпела, это же длилось целых три часа, жалкая горсть зеленых скиттлз и банановый милкшейк закончились еще в начале разговора, а холод пришлось завезти с собой из Москвы. Впрочем, если еще появятся шансы исправить свои ошибки, я их все так же буду растрачивать на поклоны и восхищенные восклицания, привет естественности, Тому Уэйтсу и Тайре Бэнкс, привет и спасибо.

17:17 

такие дела
И вот отец спрашивает меня: «Что ты хочешь этим сказать? Кому нужны твои публичные высказывания и внутреннее волнение, зачем вся эта таинственность, возвращайся, возвращайся к нам, мы давно тебя любили, мы даже хотели, чтобы все получилось довольно-таки неплохо, чтобы у всех хватало на мороженое и McDonald`s, давай уже, я пригоню к тебе отряд ФСБ, ребята помогут тебе собраться», что же я говорю в ответ, я ничего не говорю в ответ, я только стою и молчу, как будто сейчас в моей голове кто-то трехлетней давности, такой возвышенный, одухотворенный и полностью, совершенно немой, он тихо (читайте: молча) смотрит на сигналы, которые спиралями вкручиваются в голову отцу, и пытается понять, были ли они когда-либо похожи? В чем конкретно? Почему его сперма на всех фотографиях, хоть он там и не изображен? Почему, пап?
Но я, конечно, молчу, разве надо что-то говорить, мать и без того заметила пару десятков морщин, новый плейлист, отсутствие плохих новостей по телевизору и то, что головы людей похожи на вытянутую из-под земли морковь, они все идут по улице, словно бы отряхиваются от налипшей сладкой земли, совершенно не смотрят по сторонам, возможно, именно поэтому жить так страшно, они ведь вечно попадают под машины, застревают в мусорных баках, их накручивют вращающиеся колеса колючей проволоки, и это напряжение, которое вытекает из их ран, оно полностью передается ей, она приходит домой и обгрызает свои ногти под корень, а наутро вырастают новые, наутро все затягивается и заживает, хоть она и не может об этом сказать, но я же вижу, я вижу. Все эти растерянные дорожки, все эти растрепанные девицы, одетые в щебечущих птиц, от всего этого оттепель не хочет выходить из постели и заваривать себе кофе из остатков вчерашей колы, от всего этого хочется кричать, поэтому я молчу, нонкомформистски.
На самом деле я соврал, я вечно вру всем, говоря, что их головы похожи на музыкальный инструмент, о том, что ногам не холодно, о том, что защищенность строится изнутри, я все это подслушал ночью на вокзале у какого-то бомжа, который стрелял синее Собрание у собравшихся, возможно, ему нравился этот каламбур, мне же нравился Минск, мне он все еще нравится, и это не свидетельство ограниченности, просто так и есть, так получилось, не хочется ничего менять, картина и так красива. Все красиво в этой части щемящего, умирающего организма, с выдыхающимися центрами информации и вдохновения, вся эта энтропия похожа на плацебо, если отмерять правильными дозами, носить с собой в коробочке, напоминать по особо страшным дням. Иногда ничего не остается, иногда получаешь почти все, зачем-то тратишься на бессмыслицу или вкладываешь пару акций в стоящее дело, иногда все это не имеет смысла, иногда важна каждая деталь. Я запомнил, что в метро не было ни одного хмурого лица, что в любимом кафе все столики были заняты, а поезд уже завтра, что под табло с номерами поездов стояла только одна девушка. Я сфотографировал ее, чтобы понять, куда она смотрит на самом деле, оказалось — на башенные часы, но я опоздал на секунду, и там уже была пустота. Так медленно и неистребимо все превращается в ясное небо над обнявшимися стариками, это проявление слабости, мама, это проявление пленки, проросшей в подвалах бездыханных тел, но в этот раз я был честен и не развешивал фотографии на каждой улице, я не создавал ничего такого, чтобы говорить потом пару строк лжи, я вел себя беспредельно хорошо.

00:47 

такие дела
Москвичи-лапочки, одна большая просьба к вам: вызовитесь со мной на погулять/попиздеть в Кофехаузе, больше месяца прячусь в уютной квартирке и почти никого не вижу, но очень хочу. И вообще надо понять, в каком городе я оказался. Пожалуйста, пожалуйста!

22:45 

we`ve got names on every door

такие дела
В Москве за день можно успеть только два дела, при этом нельзя спрятаться в тихую заводь и прозябать там спокойно, нельзя превратиться в одного из существующих поныне. Довольствуйся прошлым, чтобы вступить в настоящее в лохмотьях, в дизайнерском пальто, практически обнаженным. Холод сжигает лицо, обугливает сигареты, в метро можно успеть прочитать тонкую книжонку Кутзее и расписать блокнот несущественными заметками о прошедшем дне, отдельными списками: кого не увидел и кем не был замечен. Обильная слезоточивая самоконцентрация как первый признак морального разложения, то ли еще будет.
Громадное здание с тысячей этажей, на каждом из них блокпосты, охраняющие портеты сияющих младенцев, мухами облепившие стены, в резюме просят указать, какие травмы были перенесены, курить, разумеется, нельзя, неопытным являться тоже, про себя повторяю: «Если возьмут — хоть куплю Wii на Новый год», за что все это. Два капюшона словно целлофан, i`m a mothafucking monster, пою, курю, согласно списку дозволенного, вываливаюсь из главного входа — одним делом меньше, какой же скучный выбор.
Депривация стала лучшим залогом душевного здоровья, куда ни глянь — всюду прекрасное безделие лапушками со скандинавскими узорами обнимает, все это не кажется таким уж неестественным, ведь можно успеть больше, чем две вещи, ни одна из них не вытащит мир из грязи, но уж точно сделает спокойнее. Смотрим на жаб, слушаем глишный Valerie, выдумайте третье, чего перечислять.
Секунды пользы от поста: австралийские The Jezabels сильно отстают от Sugar Army, другая весовая категория. Худосочные худышки, укравшие все свои ходы и скомпилировавшие в крутую музыку. Учись, Тейлор.


13:28 

Let's have a toast to the jerkoffs

такие дела
За треснувшую печать выгоняют из соображений сохранности, за нервный срыв — только обратно, походкой робота по заледенелой земле, на грязном экране белый шум, дверь, разумеется, снова заклинило. Здесь гораздо больше страшных вещей, гораздо лучше сохраняются все следы, гораздо чаще хватают за руку и объявляют девочкой в непривычно переполненном транспорте. Здесь всегда есть, о чем говорить. Мечта нарабатывается как мозоль на большом пальце.
Мы растворяем белорусскую водку в глегге и пьем за все роящиеся вокруг неудачи. Это их праздник, их Новый год. Им мы обязаны многими ебанутыми снимками, не попавшими в Google Maps, им нечего больше сказать. Мы придумываем песни о сумасшедших старлетках и грязных квартирах, напеваем их в шесть утра, поражаясь: все еще темно. Не гасим свет, не прячем блокноты, не успеваем их записать, отключаемся под грохот телевизора, просыпаемся под рафинированные клипы.
Ведь странно: из музыки сейчас убирают саму музыку, после закрытия остаются только бесящийся транс и театральность, каждый может ухватить гармонию на гитаре и заплевать оборочки платьев уморительным ритмом, каждый может сломаться. Неграмотная постановка голосов как главный намек на неточность воспроизведения; все, что добывается сейчас из разряженных копий музыкальных хранилищ похоже на неотесанные камни, залитые блеском для губ. Безысходность — это когда лучший альбом года so far рождает в своем бриллиантовом гетто Kanye West, а не отсутствие работы или саднящее колено. My beautiful twisted dark саднящее колено.
Вот например

19:52 

can we get much higher

такие дела
Всю дорогу я мечтаю написать на своей майке sweet succulent sexy jesus gives me sanity и отправиться священной войной на тех, кто никогда ничего не боялся. Не боялся опоздать к закрытию метро, не боялся просыпаться в абсолютно пустой квартире с выкрученными лампочками, не боялся обнаружить миллиард пустых пачек Лаки Страйка и одну - Легкого Винстона. Пока я отстригал фильтры в ванной, дрожал от каждого шороха за входной дверью. Сейчас будут стучаться, сейчас потребуют смирения. Депортируют обратно, к тюремному распорядку и вальяжно скользящим по пищеводу котлеткам. Я не знаю, зачем они это сделают, кому это нужно вообще, но понимаю, что такое возможно. Ни в чем нельзя быть уверенным сейчас, ничего нельзя провернуть без страха. Ничего нельзя вывернуть наизнанку и засвидетельствовать на бумаге. Нельзя прокричать зажигательную кричалку, не боясь охрипнуть. Чтобы добраться до Минска, мы притворялись братом и сестрой, получившими грант на обучение в музыкальной школе. Дальнобойщики верили, но не просили исполнять, потому что арфу на трассу с собой не пронесешь. Хотя всегда, всегда может подойти кто-нибудь и сказать: давай, играй, лапушка. А ты ему спокойно: я боюсь играть, а песня, которую я боюсь играть, называется fear gives me boner, и все это совершенная ложь. дергаешь струну, выходишь.

06:42 

ви виш ю э мэрри пёздей, Нацки

такие дела
И если у тебя когда-нибудь возникнут подозрения в неуютности Москвы, знай: АРТУР, ЦИННАБОН, GLEE, КОНЦЕРТЫ АДАМА ЛАМБЕРТА В FULL HD! Открытку делала Кецаль, я фотокривил, ругал единорогов и был лучшим в мире подкаблучником.



Обожаем тебя!

16:58 

рапорт

такие дела
Краткая сводка по вдохновению: нет, нет, нет. Голодные приграничные города с их низкими башенками самоопределения, смердящими туалетами и молчаливой кассиршей, играющей в косынку, мертвецки пустой вокзал. Дядя Юра рассказал историю о своем друге, который умер от обморожения где-то в Сибири, потому что не сменил аккумулятор вовремя. Кажется, хорошо быть живым. Хорошо вываливаться на кольцевой в Минске в три часа ночи и старательно брести до самого дома, сжимая в кармане ключи, последний сгусток самостоятельности. Еще лучше – сразу на вокзал, спать между двух бомжей и отказываться продать им мятную жвачку. Утром проснуться и понять: тут все так или иначе вертится, пульсирует и размножается, настоящий карнавал чудес. Мимо пробегают шестьдесят студентов из родного вузика и выстраиваются в неровную очередь за булочками. Они чувствуют себя отлично. Поляки и люди, которые живут на границе, тоже чувствуют себя отлично. Первые верят, что в Белорусии убивают лошадей на завтрак президенту, вторые не знают, был ли в стране вооруженный переворот, только где воровать – и все. На автозаправочных станциях можно запрыгнуть на крышу дальнобойщика и зарезать его во время поездки, за это дают пять лет в Сафоново, не очень оригинальный поступок. Еще можно быть проституткой, тогда никого резать не надо. Но только не в Уфе. Здесь, если ты девочка, то глубоко несчастная. Приходится отдаваться старым нефтяникам, чтобы гормоны улеглись. С местными такое не пройдет – уведут на чердак и заставят нюхать клей. Либо это, либо героин, он еще страшнее пожилых гостей города. Но так просто сюда не попасть: черные застекленные машины воронами караулят у въезда, выставив наружу меню. Одного таксиста чуть не пристрелили, но он столкнул машину преследователей в кювет. Из кювета, весь в крови, выполз нервно курящий милиционер, что не умаляет криминальность сюжета. Мимо проезжают машины, нам от них почти ничего не нужно. Кецаль сказала, что все, кто сидит внутри, в подавляющем большинстве своем, станут скользкими гельминтами, потому что нельзя не подобрать плачущую девочку в красном пальто, голосующую на границе. Жаль, что кармический терроризм нынче не котируется, если вы, конечно, не в Уфе.
Чтите туристические брошюры, в общем.

02:15 

Sexy! Stylish! Amazing!

такие дела
после того, как она превратила меня из черного уебища в мальчика из Гарварда, мастерски унижала достоинство Ламборгини и танцевала со мной на пару бути-дэнс для Кецаля, мне стало казаться, что ведущие Топ Гира говорят только про нее.
Как-то так:

Когда-нибудь в качестве подарка мы притащим тебе Хэммонда с букетом Мерседесов, ну а пока - с Днем рождения, Z.

18:43 

такие дела
Я не знаю, что происходит, как все это связано друг с другом, почему, когда спишь два часа, дни заканчиваются быстрее, молниеносная перемотка к мятому покрывалу, дивану в гостиной, к очередному знаку вопроса, на подоконнике расцветает лужица, оставшаяся после дождя, тысячи зеленых организмов уже плавают в солоноватой воде, внутри меня растет опухоль — тысячи мертвых клеток, праздных и обезвоженных, размазанных жизнью и закостеневших в благополучии, беззвучная пустота, разодранная тишина, я скармливаю рыцарю подземных монстров, и мы разрастаемся до боли, до морщин, до незнания. Я не понимаю, как это работает, как Fleet Foxes смогли собрать удивительную Mykonos, как поющий дальнобойщик проехал три тысячи километров под этим ебанутым солнцем, это какая-то нечеловеческая химия, школьный курс завязанных в узел веревочек, тянешь за одну — остальные звенят, режешь одну — песня остается прежней, и после четырех часов, проведенных на границе, после года в разобранном доме уже не стыдно вслед кому-то кричать. Все остается прежним, ничто не меняется, я боюсь видеть людей, потому что изнутри льется только одно и то же, одно и то же, я благодарен тем, кому все равно, у кого десять пятниц и почти нет ни на кого времени, потому что не хочу спрашивать больше, зачем мы такими выросли, когда мы шагали по натянутому в пяти сантиметрах от земли канату, в какой момент под нами оказался символических размеров каньон, проще убежать, валяться на детской площадке и смотреть, как десяток откормленных мужчин гоняют по пыльному полю голову своего учителя, а в уголках глаз — пожар. Наверное, в ее глазах никогда не затухает пламя, тайна остается, она еще кажется живой, дышащей, остаться с ней — единственный способ прочувствовать день во всем своем великолепии, удержать его целым, хотя и воздух уже почти исчез из обихода, у норвежских писателей все герои старики, я не представляю, как можно чувствовать себя шестидесятилетним, когда тебе в четыре раза меньше, все кругом загадочно и неинтересно, можно отходить ко сну, самое время петь колыбельные, это первые пени, которым учат детей, но у меня в гостиной, еще в самом первом доме, всегда играла дурацкая постсоветская Кармен, солист басил, время текло, мать била отца, я читал об опухолях и прощупывал свое тело, прежде чем уснуть, и во сне мы держимся за руки, не знаю, как мы познакомились, каким чудом вообще, но, кажется, до встречи с ней я вообще не видел ничего по ночам, черный тихий кинозал, и так уже после рассвета. Теперь же все есть, все на ладони, кругом много тайн, но, кажется, пока нет сил, чтобы отодрать занавески от окон и заползти любопытству под юбку, разлить еще воды под солнцем, понять, как же, черт возьми, сделан этот Mykonos, спасибо вам, но нет уже сил, снова пять минут отводится на день, пока ты далеко, пока ты задыхаешься угарным газом, я плачу от этих расстояний, скармливаю рыцаря подземным монстрам и тихо иду спать.

URL

Диафильмы на вывоз

главная