Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:50 

такие дела
Удивительное совпадение: человек-уют Кецальпапалотль оказывается в Питере день в день со мной, обещает быть миленьким ничего на десятисантиметровых каблуках, умеет говорить о симптоматике Эко и футболе, жаждет новых знакомств. Соглашайтесь!

03:07 

вкратце

такие дела
Питер, три ночи, с 19 по 22 июля, кажется, если повезет с попутками и ножки не отвалятся, очень боюсь напутать, опоздать и разбить сердечки тех, кто жаждет меня видеть, если таковые еще не пали духом. Катя, В.В., я уже не помню этот город без вас, давайте видеться!
Если же отыщется вписка, то суперприз — брутальные сигареты «Магнат»легендарный Byelorusskiy Kartoshka и массаж пяточек — обязательно найдут своего Человека, я не кусаюсь и почти завязал с абстракцией, могу притворяться клетчатым шведом и начитанным собеседником, в общем, полный комплект.
ого: вспомнил питерский номер, благодаря которому меня можно найти под Псковом или выше: +79817552923.

03:30 

матовая обложка журнала «Плэйгерл»

такие дела
Мне это не снится, но кажется, будто бы я здесь еще не был, в этом городе, под этим дождем, даже не пытаясь разглядеть обратную дорогу и повторяя «Никогда, никогда, ни одной ногой в Зару; ни за что, ни при каких условиях не брать ответственность за то, что удержать не сможешь», и так по кругу, пока еще что-то выдерживает. Трещина ползет по пакету, вокруг слишком много влаги и слишком мало людей, трещина похожа на раздел Пангеи, мерцающий противовес, поделивший первобытные будни на культуры и противоречия. Та самая, родоначальная тишина неспешно тянется несколько месяцев, потом все внезапно рассыпается: крошечные стеклянные горошины, украденные в итальянском ресторане, плюшевый белый медведь с приклеенной бутылкой колы, провода и шестьдесят три пустых валентинки делят между собой мокрую грязь в сотне шагов от дома, бумажный пакет из Зары беспомощными клочьями прилипает к рукам, дождь медленно съедает остатки самообладания.
Собирая все выпавшее, принимая все произошедшее, я возвращаюсь в длинные полгода, болезненные полгода, медленные и молчаливые полгода, после которых недели похожи на свежевыкрашенный бордюр, разделяющий движение и тишину, садишься на него и выдыхаешь, ноги устали танцевать, скулы болят, когда пытаешься улыбнуться, только бумага, ручка, делишь происходящее на спасательные строки и окружающие их пробелы, регистры, отступы, внутри которых прячется все, что медленной волной вползает в мою жизнь, растекается по капиллярам, отсюда одышка и беспокойный сон, отсюда и пустота. Накопленное за немногие отведенные нам дни я трачу в первый же голодный сезон, недели достаточно, чтобы состричь волосы, вырасти чистым голубоглазым мальчиком, выблевать бесшумно накопленный никотин, заведенный градус, какие-то там мечты, а дальше — довольствуйся чем есть, просыпайся в ожидании отходящего поезда и закрывай глаза, когда поймешь: не сегодня. И катится, катится по черепице грозовой камень, грубеет незаметно кожа, а за окном — светает.
Благодатный дерн, а пальцы не могут высадить все истории, грим сухой коркой пристал к лицу, дорогие игрушки отвлекают, жадные дороги скрипят зубами, и до них обязательно доходишь, становишься на их язык и говоришь «Неси», мысленно повторяя про себя ее имя и Москву, надеясь, что и сейчас все прояснится, тебя не сожрут стервятники в придорожных кафе, но стоном становится эхо захлопывающихся дверей, они разгоняют запах валерианы по кроватям, а беззубая трасса М1 под дебильный саундтрек Раммштайна ложится под ноги покорной и теплой. Чуть позже совершенно очевидные строчки песен налипают на каждый километр, туман течет позади, и не надо никого щадить, и не надо стесняться помощи (я не видел некоторых из них по полгода, но явственно помню, как несу гигантскую клетку под проливным дождем, шиншилла сворачивается в серый комок воспоминаний, подростки показывают пальцами и смеются, потому что я не вижу, куда идти, не верю, что смогу удержать зонтик еще хотя бы минуту, спотыкаюсь о каждую мусорку во дворе, и мне говорят: ничего, мы всегда с вами, прячьте свои вещи и части здесь, никто не найдет наши тайники, я не видел их полгода, я не знаю, когда смогу вернуться, я не знаю, как отыскать благодарность, соразмерную их доброте).
На столе остается письмо, оно рождено с помощью одного стакана рома и жалких трех сигарет, в квартире слишком чисто и просторно, по ногам все еще тянет аидовым холодом, but we can build Jerusalem, за полгода я растерял почти все, она же — почти всех, ныне живущие острыми взглядами пытаются пресечь затянутые спасительные нити, провожающих просят уйти с платформы, а остатки корабля несет сквозь полуживое марево июня. Мы забрасываем друг друга травой перед муниципальным управлением, дожидаемся подходящих поездов с букетами, фургонами с Гагой, пачками сигарет «Магнат», боремся за право первым вывалиться из окна на первом этаже, под которым нас будет ожидать красный кабриолет и два билета на ближайший самолет. Мы цепляемся за проплывающие мимо доски, они не толще соломинок, соломинок из той стали, которую выдержит гнилая масса воды, а подавляющее ожидание не разъест. На столе остается письмо, а под ним — десяток рваных кусков пакета, три дня звонки не прекращаются, время выходит из тюрьмы, щурится и поправляет за спиной сверток с вещами, а века, в который хотелось бы вернуться, нет и больше не будет.

03:15 

Wild wolves always stare me out

такие дела
Мы пережили визит к немому психотерапевту, высшую меру за ворованные яблоки, Корея проигрывает семь-ноль, игроки медленно ложатся на поле и машут руками, плачут, по горизонту проплывает труповозка, вода с валокордином, забытые на окне, покрываются коркой льда, а она сидит рядом и пытается превратиться в связанную лентами чистоты фигуру, умелые руки уже мешают краску и расбрасывают рваный конфетти, я бреду по комнате, которую пробивают деревья, звуки птиц падают хлопьями вместе с первыми загорающимися окнами, в одном из них врач говорит: «Посмотри на ее ноги, она едва дотянет до тридцати», во втором расчет на смятой бумажке оказывается верным, в четыре утра все векторы сошлись, наше убежище догорает, но мы не решаемся спрыгнуть с подоконника, потому что для нее все кругом — вихрь остро заточенных лезвий, а я бреду среди битых лампочек, все пространства лишены света, а направление слишком легко отыскать.
Мы играли в шутов, лесбиянок и корейский оркестр, мы проезжаем полмира, чтобы преодолеть пару сотен километров, она пропустила похороны, но единственная похоронила своего старшего брата, все смеются, провожают из каменных беременных животов, на вокзале, сгибаясь пополам, пересчитываем оставшихся друзей, планируем трип по светлым сторонам стран, где не требуются пропуски, я бегу по платформе, пока она не скрывается из виду, вся эта бесконечная череда встреч и провожаний, малый круг кровообращения, остановить нельзя, невозможно, нет причин.
Через несколько шагов меня выворачивает наружу, вся накопленная стружка, десятки черных жучков бегут по внимательным глазам, спасибо, спасибо учавствующим, сочувствующим, уходящим и возвращающимся, бьющим и принимающим, возгораемым и обретающим, мы разбираем мальчишечьи замки на щербатые блоки, мы разливаем по старушачьему сервизу и пьем через грязные куртки, не знаем, чем закончится пустыня, зачем закончится, но в красной строке слишком много цвета, надо завязывать с началом, надо принимать таблетки и спать спокойно, медленно класть свою глову на поле пустое, и тогда непременно приснится, что мы проиграли, и, возможно, сейчас нас заберут домой.

00:21 

We want you!

такие дела
На самом деле у нас нет работы, наши акции в черной дыре, но мы радостно ебнулись и решили сделать лучшую косплей-сценку ever. Все, что нам требуется — талантливые тела. Пол значения не имеет, роли могут обсуждаться, фендом раскрывать не будем, но, уверяю вас, такого в Беларуси еще не делали. Расскажите знакомым, знакомым знакомых, да всем.
Главное — управиться до октября. Вискарь и место на Олимпе включены в наш соцпакет.

14:41 

роман о

такие дела
Последнее, что я помню, что вообще имеет значение: белый сверток в руке мальчика, учащегося на пограничника, ее спокойное проникновение в каждый из прожитых дней, вагон трясет так, что с полок летят вещи, не достигая земли, оборачиваются ее голосом, чем больше предмет — тем громче слышно, как у нее заканчивается дыхание, начинается новый круг. На одном из выпавших листков написано: нельзя резать по свежему, сиюминутно вскрытому, нельзя выдерживать слова до самого их предела, пока по собранным буквам силуэты лишь смутно угадываются, и давнее остается давним, а волнующее — усталостью.
Остается. Слово, как грузный охотник, продолжит преследовать нас, его пропустят овчарки, родившиеся на таможнях, его не заметят проводники, посчитав неразумной опухолью. Поглаживая по голове, они будут говорить: когда позади остается больше десятка стран, необходима вспышка, ядро, пробивающее стену насквозь, чтобы путеводитель, забытый в сумке, имел хоть какое-то значение. Я вспомнил: она положила мне в сумку соус тобаско, Кутзее, две сигареты со следами губной помады, я вспомнил, какой дорогой можно сейчас идти.
Поднимаюсь с места, аккуратно отодвигаю громадную финскую сумку, загораживая ей проход, бегу мимо спящих людей к двери, сбрасывая на ходу ботинки. Один из них уже черный от усталости, он попадает в девушку, заведенно поющую опостылевшую балладу с самого моего отбытия; она не успевает подняться, опустошенная сумка бросается ей под ноги, из-за моего плеча вырастает лес или, возможно, болото — я не успеваю заметить. Пара шагов до двери, я открываю ее, желтые шторы, похожие на текучую солнечную массу, прячут окна, она в кресле альфа-самца вслух читает, как дети на острове Сальткрокка учатся удерживать лето.
В ней больше силы, чем отчаяния, больше любви, чем попытки привязать, больше интереса ко всему, чем ленивой отчужденности; если и красить стены, то только в два цвета, если и выбирать, то уже знакомые очертания. Я нашел скрипку, порывшись за телевизором, из-за стены книг я достал панфлейту, возле окна в чехле ожидает пробуждения гитара, пепельница почти полна; я вывалился из окна, потому что мне хотелось кричать, мы напеваем и в Минске, и здесь одни и те же мелодии; кажется, это почти невозможно прочитать. Она острит по поводу умирающего ребенка, во время просмотра Гуммо, хвастливо сверкающего язвами и смертью, ей захотелось замороженных бананов, кадры неинтересны и смешны, она и так видела почти все, что возможно пережить, ей удалось потянуть за каждую натянутую веревку, словно бы заготовленную для иных людей, и бомба срабатывала; не специально, не для эпатажа, не для расчетливой попытки повзрослеть.
На метровых каблуках она становится выше других людей, возле метро мужчина принимал ставки: упадет ли блядина или нет, иногда хочется ударять их до того, как вытекает вся грязь, на зеленом холме запрещено ходить, но мы лежим втроем с Таней и за несколько секунд пытаемся запомнить все, что происходит; мы ведем себя как бесплатные боги, мы позволяем себе почти каждую слабость, устраиваем пикник на третьем этаже крытой автомобильной стоянки, бросаем сигареты в проезжающие под нами автомобили, туфли лежат где-то неподалеку.
Я не могу различить, были ли подъемы, или вся эта дорога — один сплошной перевал, который протягивается настолько далеко, насколько хватит сил, она срывает афишу Джармуша и пытается подарить ее каждому, на бледно-коричневом глянцевом фоне она кажется красивее Евы Грин, она кажется такой постоянно, нас ждет тысяча молчаливых дней и еще больше — непрописанных, недооформленных еще, мы оба плачем в опере и срываемся на последнем аккорде любого события, пачка почти пустая, плеер где-то между простыней, эхо The Cure остается в голове, в вагоне почти нечем дышать, но земля уже маячит впереди.

00:44 

Hometown glory

такие дела
Она знает, как отыскать маньяка в пожилом мужчине, неразборчиво рассказывающем о своем нестройном доме, пятая тарелка молчания, мы принимаемся все за танец с правдой, обнимая ее талию с обеих сторон, вполне достаточно дружеского огня и тихой поступи, десятка несуществующих выставок и музеев, выросших за одну ночь в домах с битыми стеклами и распоротыми подъездами. Она знает, как стоит давать прикурить, кому и, что главное, зачем; Цой курит ее сигареты, потому что ему в лицо бросают цветы вместо пакетиков героина, картонное надгробие с распечатанными на офисном принтере знаками протеста провожает наш четвертый день задумчивым раскосым взглядом, вымышленный поезд опаздывает на семь часов, торопиться некуда. Она знает, почему покончил с собой Симор Гласс, среди забытых книжных переплетов находятся такие, которые сами бросаются к ней в руки, шеренга растет, нетерпение все больше, Хорнби хочет сбежать, забраться под бок фиолетовому бегемоту, замереть до следующей попытки нырнуть в светящееся настойчивой надеждой озеро, до строчки I`ll kiss you again between the bars, до последнего выжившего пассажира.
Рыба не желает расставаться со своим хвостом, память не въедается в дерево, бариста с коктейлем «Московская девчонка» растворяется в гигантском составе из лиц и древесной коры, я не подаю руку женщине с ребенком, здесь слишком много асфальта и нет ни одного красного цветка, ни одна прибрежная линия не звучала настолько чисто, как сейчас, и она знает, какой должна быть причина, чтобы расстояние было так похоже на все, свешивающееся с крыш вагонов, говорящее с нами. Проваленный экзамен на честность, участие — один из кусков стекла, за которым ходят немые птицы, прикрывая свои глаза длинными седыми перьями; участие — одна из тех страниц, которые при ней не хочется перевернуть. Она знает, что последней поцелует запястье Кита Ричардса, сыграет на одной струне от скрипки мягкую симфонию, от которой мостам и смертным станет легче. Жаль, нельзя сказать: мы подсыплем в их безвкусную еду белый порошок и убежим на ближайшем корабле, кто-то роняет чайку в воды канала, слежка до ближайшего общежития оборачивается допросом вслепую, дешевый кофе и разговоры о слабостях и связях всегда оказываются к месту, мы все еще печальные уродцы, но в целом очень даже ничего.
Все очень даже ничего, все придорожные столбы не меняют цифры расстояний, отказываются уходить, она знает, что не проснется из-за температуры и грохота надвигающегося состава, я собираю два пакета еды, от которой все прибрежные латаные коты станут слабоумными импотентами, мягкие черные шелестящие платья обволакивают уродливость, смешаются с происходящим явно вовне, с нами ничего не случится, ничего не случится, вершина айсберга всегда спрятана под водой, одинаковый сон — еще не признак страха, не гарантия близости, мы смотрим на один и тот же луч проектора, не опуская глаза на экран, и кажется, будто бы изображения нет, только тишина, только направление звука, подними руки и притворись, что пальцы на глазах у всех выпишут что-то более живое, чем паука, что-то более пустое, чем тень человека. Кажется, ты знаешь, как это делается.
Я держу ее руку на вокзале, поезд слишком быстро уходит, бежать, бежать, бежать до конца платформы, расталкивать сумчатых и длинноногих, выкуривающих свои стриженые ногти, завернутые в фотографии только что уехавших, и только она обещала вернуться, я все еще помню ее руки, нашу спасительную ложь, Харон поправляет синюю униформу, цербер целует самого себя, я поднимаюсь с земли, чтобы вернуться домой и припасть губами к задыхающейся старой женщине, ее мягкая дряблая рука, бесхвостая дрожащая рыба, у которой сквозь кожу и опустошение пробивается мертвенный вкус, и я повторяю: она вернется, я вернусь, время сойдет с полей, нас заберут домой.

02:45 

пишу тебе, дорогая абстракция

такие дела
03:08 

can you taste the crush of a sunset's dying blush

такие дела
дни стаккато, никаких противоречий, никакой логики, каждые пять минут я останавливаюсь, запоминаю каждый камень, каждый кусок тротуара, женщина в цветочном отдает тюльпан за полцены, я диктую себе "до рекламного щита! до строчки hold my head up in the air!", еще рывок, еще — и я на минском вокзале, почему-то на минском вокзале, радостно размахиваю пачкой сигарет, у пятого вагона ждут родные, которые решили сделать сюрприз, встретить меня с овациями, поблагодарить с возвращением, но камень крепко хранит.
Адель отдает мне его, будущий талисман, он холодит ладонь, предвещает испорченность и недобрые дела, камень серийных убийц и маньяков, которым никогда не сократят срок, время никак не сократить, не растянуть, оно монолитом валится на плечи, часть меня уже замечает тоску о новом ожидании, часть — молчаливо пытается уследить за происходящим, часть успокаивается, ничего не выходит, ночь заканчивается быстро, моментальными вспышками, Кецаль с Таней разыгрывают представление века перед веб-камерой, я разворачиваю каждую рюмку на полу, Адель следит, чтобы условия камней выполнялись неукоснительно, март спит, прижав колени к подбородку, еще несколько часов назад он встречал нас голосом пожилой советской проститутки, преображался в пошлую версию Реки из Альянса Серокрылых (розовый пиджак, белые крылья), топил детей. Где-то в пять на балконе мы курим и, кажется, обсуждаем страх высоты, кажется, ни одним словом не отдалить мгновенность ощущения, словно бы утром, при пробуждении ты уже изменил самому себе в возможности проживать каждую деталь этого момента, словно всегда можно выпрыгнуть в окно или добраться до Фарер на одном лишь чехле от скрипки, все это необъяснимо, неожиданно громко, ее новая боль, ее медленный танец в вихрях безумных волос, колец сатурна, нить обрубают, из окна поезда невозможно ничего сказать, финал отменяется, протяженность четырех дней сравнима с протяженностью одного, нерожденного, незамеченного, прожитого целиком.
мы не решаем проблемы, жизнь не вытекает из перевернутых колодцев, броня и шлемы превращаются в песок, твои фотографии выпадают из рук, их уносит толпой, разговорами, смутной далекой грозой, я не решаюсь закрыть глаза, пока могу различать цвета каждой ноты, которыми расписана твоя невозможность спуститься в посредственность, в ничто. сны возвращаются, мальчики обгладывают выхлопные трубы, ее непроходящая охуенность расписывает каждую секунду своим звуком, проживать не страшно, терять не вредно, притворяться мертвым, когда над тобой возвышается время — простительно. подняться и бесконечно говорить: внутри меня разрастается новая часть тебя, я хохочу над анджелой, над огрызками на курском вокзале, над боязнью нырнуть с головой в омут знакомых стен и нетронутых людьми тротуаров, меня шатает от смеха, подарок Адель оттягивает карман, водка разливается по рюкзаку, в дверь молотят, мужчина кричит "я знаю, что ты здесь! я знаю!", но, мистер Бейтман, прости, меня уже разобрали в москве, разобрали и собрали заново так, что ничем уже не разрубить.

05:08 

не знаю, откуда этот наставительный тон

такие дела
03:30 

такие дела
01:27 

Come with me dance, my dear, winter's so cold this year

такие дела
спросите меня, что я помню, спрашивайте каждую секунду, настоящее вымирает, рассыпается горящими картинками, я забываю, что причиняло боль, что давило внутри так, что все накопленное могло бы изобрести свой способ выйти из чистой роли тишины. все собирается по крупицам, по одичалым запахам: совершенно неживые дети, разбросанные по переходам мягкие тела, я провожаю их, стоя под вокзальными часами, вспоминая о шипящем ожидании, привычно выхватывая из толпы красное пальто, ночные поезда, странные мужчины, боящиеся тишины, ночующие в тамбуре, у них хорошо подвешен язык, они болеют за цска, я укрываюсь пальто, под головой - летящий в гнездо кулак, и вижу, как гигантская волна ползет по равнине, смывая все, что когда-то имело значение, раздирая на щепки дома, сминая остовы тлеющих людей, заглушая ликующий фальцет. открыть глаза и понять, что время даже не сдвинулось, обратные билеты не оправданы, я успею увидеть ее, возможно, в пролетевшем вагоне метро, в холодно бурлящей толпе, еще раньше. ее волосы не редеют, не горят, как раньше, бледное море, омывающее фотографии и поникшие цветы, старая знакомая пыль, тридцать миллионов сигаретных пачек, платье, которое она шила, чтобы казаться красивой, хотя она — красива. Это шаги босиком, на цыпочках, отнимая каждое мгновение у бессердечной суки необходимости, сквозь наступающие тонкие заповеди, которыми исписана каждая страница наших альбомов, каждый светильник в комнате, которые становятся рассказом, протянутым от первого дрожания струны до последней капли коньяка, разлитого по полу. невозможно молчать, но еще больше страх оказаться неспособным высказать все, что находится в ней, арбат вымер и пахнет тихим светом снующих в запустеньи людей, ее руки теплее догорающих книг, вокзал пылает, когда я тушу о него сигарету, все кругом пылает, а она стоит за стеклом, и я прошу ее не забывать, я прошу положить мне на глаза две монеты, я прошу ее не умолкать.
тогда окажется: стареть совершенно не страшно, боязнь узнать самого себя — страшнейшая из тайн, определившая меня, она показывает мне мост, не дает подойти к перилам, не прекращает мерцать. она младше меня, она ведет меня, как слепого ребенка, по сухой земле к оазисам, я жду, когда снова смогу превратиться в реку, пропускающую сквозь себя растущие камни, мертвый остров, крылья бабочки, затекшие руки. я читаю, как пожилой психотерапевт влюбляется в свою пациентку, как тринадцатилетний битник танцует с матерью своего друга, как подтверждение правильности пути становится основной ценностью в крошечном подобии последнего и самого важного путешествия. она мечтает о жабах и больших собаках, ей никогда не дарили простые цветы, она может рассказать про сотни книг и миллиарды песен, она учит не только плохому, ей незачем врать. когда я нахожу ключи от входной двери, глубоко внутри заканчивается зима.
каждая записка становится своим особенным знаком, стоит ли бросаться в приливные воды, чтобы не вспоминать, как часто все происходящее обращается в тебя самого, и ты касаешься его, трепеща. она говорит, что сон с дрожащими лифтами символизирует все мои страхи, сон с умирающей матерью говорит о переменах, я цепляюсь за каждый звук, чтобы не растерять ожидание, не растратить его на пустые стихи о холодных прихожих, она играет на пакетике из-под молока Strangers in the Night, музыка оправдывает человечество, поезд не трясет, один год в сущности оказывается пустяком.

17:56 

зато все живы

такие дела
добрые люди, заходящие в этот дневничок! очень нужна ваша помощь!
в ближайшую субботу нужно будет веселить честной народ, а шубы нет. вообще нет.
в идеале хотелось бы леопардовую или с узорчиком под зебру, но ввиду острой нужды согласен на все.
бабушкины не подошли, склады поношенной одежды не балуют разнообразием.
помогите!

что, никто не готов зарезать свою бабушкупожертвовать шубой ради милого кирмаша?
запись создана: 09.02.2010 в 00:19

02:33 

малый круг, большая медведица, обними меня лапами и прикажи смотреть

такие дела
стоянка грузовиков находится за кольцевой, дорога не отнимает ничего, я снова выхожу на конечной и прислоняюсь к столбу, наблюдая за проезжающими автомобилями, гадая, который из них не сумеет пропустить, вспомнит про мороз и желание оказаться в совершенно ином, отличном от настоящего, месте, потом я вспоминаю о бабушке, пластиковая упаковка дрожит в кармане, синие буковки, не голубые, не излишние, помогает при безнадежной сердечности, пока она провожала меня, одиннадцать раз повторила «хороший мой», пока пила лекарство — еще семь, вся жизнь — тонкое лавирование между строками компромиссов и интриг, нельзя, восхищаясь внезапной близостью, показывать ежедневное содержимое сумки, нельзя говорить «нет, все это очень серьезно», потому что санитары спрашивали, почему такой внезапный приступ, тогда ручка от носилок так врезалась в руку, что след остался и горчит, превращаясь то в подростковую дрожь, то в бессильную злобу, пересекаемую безобразным ожиданием, чуть позже меня попросили не огорчать ее, а я не понимал, почему, рвался с пластмассовым пистолетом на просторный воздух и пулял во все стороны, подражая тонущему льду: меня нет, но всем кажется, будто бы одного знания о детали достаточно, чтобы опровергнуть и физику, и настоящую картину.
хрупкий тихий мальчик, знающий все рецепты алкогольных коктейлей, решает исчезнуть, мы играем ритмично ключами и сопутствующим железом, вырабатывая мелодию, которой стоит держаться, когда понимаешь, сколько ты оставил, сколько еще не срослось, мы не танцуем, повторяем «умереть и проснуться в шестидесятых», это не вяжется ни со здравым смыслом, ни с отрицанием дешевого пафоса, в тот вечер хотелось оказаться немного дальше от всего происходящего, чем обычно, звенеть ключами и не осознавать последствий, непринужденно улыбаться после — совсем мучительно, равно как и рассказывать о преподавателе: брата убили прямо перед его глазами, еще до того, как он попросил меня спеть для Москвы, мы говорили об этом, о сорока днях, о пропаже одноклассников, седеющий мужчина, закрепим соль, брат стоял передо ним, счастливый, сохранивший рабочее место, вокализ, он не верит в бога, но ставит свечи и просит, просто так, не знает, почему. его мечта — уехать на гастроли и не вернуться, слишком много людей не хотят возвращаться, не потому, что некуда, а потому, что оставшееся терять — легче.
когда она прислоняется ко мне, отражение в окне, выходящем на минус двадцать, превращается в большую полную девочку, у которой в руках лежит маленькая кукла, я молчу и чувствую сквозь кожу, под наболевшей коркой, которую никто не хочет счищать, ее отчаяние, непроходящие болячки, два вырванных зуба, банку черники, ее чувство вины, обгладывающее последние и слегка неубедительные возможности, ее страх и понимание того, что конец — он не будет, он есть, он идет всегда с тобой рядом, смотрит телевизор вечером и утюжит носки, пока ты плачешь у двери в кладовку, где запертый сын учит третий закон термодинамики, хотя его собственный закон говорит, что ничто не поможет, сетчатка хранит след лучше памяти, и чем быстрее ты потеряешь все, тем легче будет продолжать. когда я дотягиваюсь до этого, мы отдаляемся еще дальше, чем когда-либо; ее фигура перестает существовать, мои пластмассовые ручки начинают двигаться, в шарнирах прорезаются артерии, я улыбаюсь и непринужденно шучу, как будто бы мы виделись совершенно недавно и увидимся еще, эфирные, легкие, обнуленные.

URL
18:40 

такие дела
18:37 

такие дела
в проникновенной тишине ничего нет, самое главное — не смотреть в зеркало, если за спиной никто не стоит, тогда есть шанс, что отражение не покажется излюбленной беcконечностью, которую так хотелось найти, спросите, как избежать зацикленности на себе, подумайте, из чего состоят другие люди, учитесь поддерживать, а не останавливать, грозя всевидящей рукой.

рассказы, не имеющие подкрепления, оправданно уничтожаются на подлете к дыхательным путям, там, где они рождаются, нервно цокают языком: лучшее из происшедшего с тобой — голова, которую ты засунул в ближайший к подъезду сугроб и там оставил, чего же ты хочешь от нас.

00:59 

такие дела
www.formspring.me/Kirmash

когда быть снобом скучно

22:58 

walk with no eyes, dance in the midnight

такие дела
в попытке определить конечную точку маршрута самое страшное — промежуточный разбор вещей, никогда не бывает яснее, что ты оставляешь позади, что стараешься забыть, а что — заставляют, в какой момент все отворачиваются и прекращают жить с тобой одним днем, садятся рядом, обнимают, тихо прося уйти, заменить себя другим человеком, способным на выживание в больничной палате, на бесконечном пустом плато, внутри синего цвета пламени, нет ничего лучше, продуманнее вычищенной комнаты, спасенного от случайного сна ребенка, стопки лишней литературы, отправляемой в печь. перебирать все значит отказываться от главного, в каждом разговоре я возвращаюсь на день назад, два, неделю, я вижу, как она ходит по комнате, почти танцуя, тонкие белые линии шрамов на колене, тонкие шлейфы пережитого тянутся за ней, словно потерянные в космосе люди, на губах все тот же мотив, к нему нельзя не привыкнуть, нельзя не полюбить все те же дни, пропускаемые сквозь разговоры, призма ее слов расчерчивает стены разными цветами, бесцветность прошедшего месяца исчезает, кто сказал, что невозможно жить, когда желание выбраться наружу, щурясь от обилия людей, возникает только в минске, ничего не разобрано, за три часа до поезда мы видим первого живого человека, лирично обмениваемся освежителями дыхания, размазываем краску по рукам, размываем границы дней, необходимых условий, сдержанной войны, не задумываясь, чем все закончится, с чего все началось, каким оно кажется, если смотреть на все с позиции незыблемого постоянства или пляски смерти. в поезде, укрывшись пальто, я вижу пересекаемые огнем линии, мы все жители разных островов, о чем и плачет мужчина через стенку, поющий невпопад, не желающий выходить, пока не закончится спиртное, я слышу, как смеются хронисты, преподаватели жизни, я забываю все больше вещей, и это - та самая собранность, не спрашивай, Джим, don`t you love her badly, каждая затяжка, каждое слово становится ответом, у зеркала она падает, на вокзале не чувствует рук, любимый, родной город, осознаваемый лишь заключением, чистоплотностью лиц, еще никогда не был столь далеким от самого себя.

22:19 

такие дела
01:07 

carry glossy whiteness

такие дела
совершенно случайно замечаю: мне сложно говорить, чем дальше - тем серьезнее барьер, от постоянного перемалывания прошлого болит голова, от настоящего откалываются куски и прочно оседают в памяти, но связать их и сказать: вот оно есть, из этого все вырастет и забьется снова живьем — нет, пока нет. попытки связать происходящее с необходимым не находят отклика, не связываются: где-то на линии произошел разрыв, птицы садятся на провода и хохочут, кричу в трубку: давай же, обретай форму; ответные сигналы похожи на уже сгоревший Мюнхен и не кажутся готовыми хоть на что-то. я пытаюсь вернуться к чему-то, что было раньше, но дохожу только до границы леса, не решаясь видеть внутри здание особняка, в котором меня учили сторониться людей, кормили сиренью и пытались отвадить от поднятия по гигантской винтовой лестнице на второй этаж. вспоминаю это только тогда, когда проезжаю мимо развалившихся рельс и почти сгнившего магазина, куда мы убегали во время походов, это внезапный толчок внутри, но едва ли достаточный, чтобы вырвать дверцу, подняться и, не стряхивая снег, побежать внутрь. внутри, конечно же, все уничтожено, продавщица все также ненавидит тихих детей, глазеющих на товары, осознания этого оказывается достаточно, чтобы просто представить: белая тишина, мерзлый металл, обязательно — никаких контактов, я сижу посредине плоскости, поезда уже давно не ездят, никогда не темнеет. от этого образа становится понятнее, к чему я иду, вернее, от чего, отталкиваясь свободными руками от перил и подставляемых плечей, иду, не разбирая дороги, и, когда оглядываюсь, стены становятся ближе, а не наоборот. в этом нет никакого трагизма, реальность не перекрашивается в хаки, воробьи не свистят бомабрдировщиками, девушки в легких пальто все так же кружат вокруг главной елки, где я теряю кошелек и даже за сотню номеров домов не успеваю понять, как я пришел к этому и что, что, что делать дальше. это не ощущение себя повзрослевшего, это стык опустошенности с осознанием тишины, засевшей глубоко внутри, на потолке прилеплен листок с красным "прорвись, родная, прорвись", завтра его не будет, но путь, к счастью, останется.

Диафильмы на вывоз

главная