Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
03:24 

everything is illuminated

такие дела
мы не становимся лучше, не превращаемся в воду, принимаемую любым, не тратимся на себялюбие: высокий мужчина, прячущий своего ребенка за спиной, смотрел на меня, и я не знал, что он хочет услышать, оправдание: we could be heroes, утверждение: we все-таки are, это доказывает прокуренная насквозь майка, непрекращающийся смех, совершенно безалаберное спокойствие, эти четыре дня мы взяли взаймы, тяжелые люди уже стоят в очереди за своими ожиданиями, но мост протянут, карты раскрыты, невозможно разобраться, какой из городов стал роднее, девять поездов москвы, двадцать лет минска, смотреть на падающий пиздец, промерзая на детской площадке, проверять тесты, помечая правильные ответы в стиле немецкого порно, разделяться, выходить на чужой остановке, ожидание исчезает, остается только уверенность: по этим рельсам нас выведут домой в любом из возможных случаев, куда бы ты не пошел, и ты идешь.
щадящий режим сарказма, будильник на пять вечера, n. радостно кричит "Дух Рождества", охранник автостоянки плотоядно улыбается, дворники лениво машут метлами и вежливо просят уйти из их характерных жизней; забрасываем снегом курящих подростков, голосом Б. Н. доводим ее до истерики и после, цепляясь друг за друга, устало плетемся в толпе. каждый день — лучший, списывать все на инфантилизм уже не получится, амортизированные предчувствия не гнетут, запоминать ее шрамы, верить историям, даже не думать о том, что есть что-то еще, кроме рыжих волос, десяти пустых пачек, спрятанных под столом, список длиною в десять моих жизней, и начинаешь его ты, и завершаешь его ты.
страшно оставлять ее в холодном городе, очень непросто понимать, что дорога на вокзал начинает петлять соразмерно повышению частот в плеере, Джим тянет вечное Strange days surrounds us, как будто бы ничего не завершится, хлебные крошки выросли и стали горами, которые видны за семь, семьдесят, семьсот километров. Билетов больше, чем фотографий, музыки больше, чем тишины.
не заканчивайся.

19:41 

такие дела
20:21 

такие дела
21:13 

Our eyes are underneath the ground

такие дела
В этом городе я ощущаю себя босоногим и слепым, маленький сгорбленный нищий, тянущийся к чужим рукам, не ездить в одиночестве в метро, цепляться за ее локти, цепляться за нее, словно темная волна настигает сейчас, проливной дождь, голуби возле вокзала не прощают нам курение, снега после двух недель почти нет, недоверие тает внезапно, одной попытки мало, но одного смеющегося человека уже достаточно, всегда будет достаточно. Не просить ее ни о чем, ждать, замечать: за ней тянется миллион следов, и это правда, в ней вся музыка и слова мира, и это правда, не требуется ни лиц, ни мнений, ни обещаний, но я все еще боюсь своего страха, я все еще нерешительный мудак, ее припирают к стенке, я срываюсь в другой комнате, это параллельные истории одного отчаяния, если возможно так говорить, если позволено нам, и я начинаю видеть, стоило ли все это копить годами, расшвыривать себя и склеивать чудовище похуже. Она читает вслух свой дневник, тетрадку, связывающую ее с друзьями-однокурсниками, я отдаю ей черную книжечку с картинами Ренуара на обложке, потому что это единственный способ расстаться с болезненным прошлым, но даже тогда она прячет лицо в ладони и отворачивается, еще страшнее мне запускать руки в свои внутренности, еще ближе, вот оно, вот — ты смотришь на себя, но она стоит рядом, кладет голову на твое плечо, и дрожь проходит, сочащиеся дыры внутри затягиваются, кажется, уже не уйти, никуда не уйти, незачем.
Меня забывают в Минске, паспорт плотно вшит во внутренний карман, но даже тогда мне легко стать уродом, вести себя еще хуже, причинять боль, не замечая последствий. Ее комната — безумное собрание сочинений и вещей, в ее жизни миллион историй, и все правдивы, моя же интрига зарублена на корню, я не могу успокоиться и успокоить ее, громадного плюшевого быка заливает грязью проходящая мимо машина, в десять раз хуже смотреть, как ее пытаются сломать, грозная армия летит прочь, оставляя после себя покореженные наши дома, отстраивать которые нам еще два дня. Еще два дня. И еще.
В один день мы тратим все деньги, во второй — покупаем выпивку и мороженое, это безумная мелодия, которая запросто может быть повторена еще много тысяч раз, и чем чаще ее слышишь — тем больше в ней можно найти, и есть предел, после которого ты никогда не сможешь прекратить заменять ей все. You and me alone share simplicity, в который раз я не ебанутый, в который раз я не могу понять, как вернуть эти десять дней, и она пишет мне "обнять и ударить по яйцам после того, чем ты жил последний год", и так она спасает меня, действительно спасает. На вокзале отключаются все слова, невозможно поверить, что вот к этому все и шло на самом деле, что вся эта дорога домой была не декаду назад, что еще предстоит учиться жить без нее, реабилитация нагло проебывается, но кого волнует, кроме нас, кого.
И я возвращаюсь гигантской каплей воды: растечься и не быть замеченным, собраться и неизбежно вернуться.

21:07 

stop it, talk it, stop it

такие дела
16:45 

такие дела
17:25 

такие дела
14:21 

такие дела
18:01 

такие дела
19:17 

такие дела
19:15 

Alive she cried

такие дела
Зачем я здесь, дорогая кровинушка, зачем я здесь, что за вопрос, что за намерение, чего вы уже хотите, я поменяю фамилию, если это важно, поменяю отчество, если обещаете поставить, наконец, двери, никаких анархистов, никакого сна, я уже участник войны здесь, в Минске, в кармане — дыра от пули, есть выбор, не понимаю, куда бежать, зачем, что от меня хотят, всегда есть выбор, это страшно. Я не могу вернуться сюда, уже не могу, важно помнить: билеты обратно есть всегда, варианты всегда зарезервированы, забываем паспорт, забываем позвонить, забываем предупредить, что поезд откладывается, что я, возможно, уже не вернусь, может случиться все, что угодно, выбор есть, но происходит только неопределенное, рулетка раскручивается, в плейлисте первым — "When the music`s over, turn up the light", свет в поезде гаснет, женщина кричит в трубку "Здесь ужасно! Здесь просто ужасно!", смотрит на меня, я улыбаюсь, она отворачивается и шепчет "Слишком много людей. Не могу так".
В чем-то она права.
Слишком много людей, ничего не успеть, не заметить, я не могу привыкнуть к этой скорости, меня провожают трижды, всегда что-то срывается, я не могу уехать, пока не сдам экзамен марту, я не видел его уже тысячу лет, ни одного лиричного разговора, я не вжимаюсь в спинку стула, постоянно смеюсь, все вырезано цензурой, тайные заговоры, я не могу уехать, не могу, нет. Привычка: оставлять документы среди книжных страниц, никто не волнуется, все знают: возвращение неизбежно, здесь есть почти разрушенная карьера и почти кровавое наследство, этого должно хватить, это же почти взаправду. Я, не просыпаясь, бью ее по лицу, в это же время мать звонит бабушке, говоря: "Ты еще наплачешься от него, вот увидишь", бабушка просто посылает ее нахуй.
О чем они говорят, слышишь?
Мне кажется, что прошла неделя, никакого волшебства, никакой лиричности, слэшеры, сигареты, Дорз, рубашка становится мятой, пальто — в шерсти хорватских рыбаков, выйти на улицу становится все труднее, почти невозможно поверить, что она настоящая, что она дышит, к ее волосам можно прикасаться, никогда не отпускать, она не рассыплется, не исчезнет, оставив меня наедине с крысой и пеплом, рассыпанным по всей комнате, она находит у меня несколько десятков комплексов, никогда не отпускать, ссорюсь с ее мамой, "мир летит к ебеням, а мы прошли тест Люшера и читаем лукэтмишечку", после миримся, нет Красной площади, ничего нет, я не музыкант, не гений, не ебанутый, семнадцать баллов в тесте аутизма — смешной результат, но ведь не нужно быть никем, это до странности непривычно, и она просит привыкнуть, просыпается, когда я выхожу из комнаты, на ладони она протягивает брошку, которую нашла возле вокзала, говоря "вот и материал для лиричного поста", заколдованный круг, тюрьма не приедается, сквозь стены пробивается трава, мы кричим "Она дура! Дура!", я не могу уехать.
Они, конечно же, просто мудаки.
Я не знаю, когда увижу ее еще раз, это третья причина придти на вокзал и просто смотреть, как уходят "Москва-Минск...Брест...Прага", один за другим, возвращаться обратно, выдумывать новые причины задержки, не волновать бабушку, не отпускать руку, не отнимать ладонь от стекла, она закуривает на платформе, смотрит в одну точку, я знаю — виновата нога, заметить очень просто, до этого — не отпускать, до этого — сидеть на остановке, пока она рассказывает про Петербург, про Машу, более увлеченно — про футбол, созревает десяток дьявольских планов, заговорщицкий шепот еще при делах, вы бы никогда не подумали, что два лиричных дайри-юзера, длинный список, бабушка заталкивает меня в автомобиль, выворачивает рюкзак, бутылка Биттнера вываливается наружу, но ей не до того. "Пока тебя не было, я поссорилась с отцом", радостно говорит она, я снимаю ботинки и топчусь в луже, тысяча носовых платков, очередное обострение, спектакль ни для кого, в офисе пусто, можно закрыть дверь и тихо петь "Once loved but now forgotten they all ask why, She would do such a thing and show no remorse", прикидывая, когда денег снова хватит на билеты, не зная, что где-то пожинается кровавое наследство, дырка от пули затягивается, не ищи в этом ничего, и они пройдут мимо.
Потому что паспорт мы так и не нашли.

16:51 

Palaan

такие дела
Москва не страшная, Москва не слепит, она встречает меня у перрона, красное пальто, бутылка бронхолитина, юридическая академия, мне кажется, что я вечно промахиваюсь, что я не успеваю за ней, виски не помогает, бальзам не отпустит, расстояние только усугубляет, никто не верит ей, ее правда действительно похожа на роман, на очень хороший роман, вымыть руки, выжить на кухне, захлопнуть дверь в комнату и не выходить оттуда два дня подряд, выучить все книги на ее полках, не отпускать, найти красные бусы под кроватью, успеть затереть фразу "Я люблю расчленять (вставить необходимое)", требовать от нее рассказов, постараться запомнить хоть что-нибудь, остаются обрывки, остается почти все. Постоянно идет дождь, мы мерзнем под каким-то разукрашенным навесом, смотрим на людей, на часах белорусское время, некуда спешить, можно оставаться еще на день, на целую осень можно, мы не надоедаем друг другу, мне стыдно за проебанные годы, она не осуждает, она замолкает лишь тогда, когда я не слышу ее, когда шатает от усталости, накопившейся в уютном и дешевом Минске. я знаю: она не сумасшедшая, не хаос, у нее не безумный взгляд, она постоянно приоткрывает глаза, когда хочет держать их закрытыми, ее ноги на полу, она спит вторые сутки, я пытаюсь разбудить ее, а она смотрит на меня ясно и говорит "Я не понимаю, чего ты от меня хочешь".
Я не понимаю, как вообще это происходит, люди в метро отшатываются, когда я подлетаю к ним с вопросами, вы, случаем, не, нет, конечно, люди в поезде смотрят на сумку с книгами и шепчут "Ни хера ж себе", веря, что плеер не разрядился, что я ничего не прочту по губам, но. Она не умеет читать по губам, она не спасение, не обертка, не грустная фея, спрятавшаяся от людей, она достает зажигалку, чтобы сжечь обратный билет в стиле Комедианта, и я согласен, мне совершенно незачем возвращаться, она предлагает купить на оставшиеся деньги лыжи и, дождавшись снега, рвануть в Норвегию, мы сидим в кафе и я слышу ее, кричу что-то про лесбиянок, дважды задеваю ладонью горящую сигарету и не замечаю, мы перечитываем письмо бабушки и все еще умираем от хохота, аутист с лопатой, все проходит, она покупает мне самоучитель по финскому, сбрасывает плед, постоянно курит, но я не чувствую вкус табака, постоянно пошлит, но я не чувствую смущения, невозможно отпустить, мы что-то кричим синхронно, эта почти постоянная синхронизация, в третий день у нее поднимается температура, а я уезжаю, проводник подмигивает ей, полный мужчина протягивает зажигалку, она все еще стоит, никто не верит, никто.
бабушка после приезда спрашивает "Как доехал?", не слышит ответ, не поднимается с кровати, мы все еще на ножах, много плачет, я был в Москве, я почти ничего не помню, очень болит голова, кассир перепутала даты, поэтому я задержался, на работе думают, что я лежал в больнице с воспалением, я со всем разобрался, я все исправил, никто ничего не заметил, значит — вернусь.

18:49 

такие дела
15:39 

такие дела
14:47 

den stille pige

такие дела
когда уходит поезд, хочется не смотреть вслед. провожающие уходят, засекаешь время: три минуты хватает для того, чтобы опустел перрон, теперь можно открывать Мудиссона, можно читать вслух "Ты не мертвая, ты не из гипса, ты цветок", не путая местами строчки, потому что раньше это было сложнее, когда она поднималась по ступенькам и тащила за собой тяжеленную сумку, набитую книгами, одеждой, непонятно чем, она размахивала ей, пытаясь поднять повыше, группа людей сзади придвинулась поближе и зашипела "Вот, блядь, проводил, называется", словно они знали все, знали про ногу, которая никогда не перестанет болеть, про легкие, про то, что она спит, запрокинув голову, иначе начинает задыхаться, они ведь не знали, повторяю я себе, не знали, иначе бы не ушли за столь короткий срок, что-то покричав своей знакомой, у которой были короткие черные волосы и совершенно пустые руки.
да, я должен был сделать многое, сумка лишь начало, стоило сделать уборку хотя бы, думаю я, замечая в себе бабушкины интонации, пытаясь отыскать ее строчки, пока она не уехала, пока еще не поздно.
случайные поступки ничего не могут исправить.
еще раньше мы покупали крепкий Лаки Страйк на деньги, отведенные исключительно на сувениры, какие-нибудь дешевые сладости, я стоял и слабо понимал, что происходит, потому что кроме бесконечного цикла "вокзал-квартира" появился еще один, внутри, не надо об этом говорить, потому что она все же возвращается, отдохнув от моего неуюта, я встречаю ее в метро, прячу накрашенные ногти в рукавах, боюсь разочаровать, потом мы разговариваем на кухне до трех, смотрим на Хита Леджера до шести, пытаемся не уснуть до самого отъезда.
очень опасно мешать виски с эфедрином, очень сильная смесь — скандинавские стихи и Джим Моррисон, обними меня на Light my Fire, пускай и очевидное совпадение — скоро уезжать, выдержи еще один экзамен на ложь, после которого бабушка назовет тебя "девушкой из трудовой семьи", после чего предложит отвести в магазин женского белья. с оговоркой: внутрь не заходить. до ее приезда — судорожно смести пепел со стола, не забыть вынести мусор, промыть два бокала, символизирующие крах Аллена Карра (хотя специальность явно не его), засунуть виски в рюкзак, причесаться. Ключи в замке с обратной стороны, в дверь звонят, если что, у нас есть время, у нас будет время.
утром я глажу костюм, хватаюсь за бешено скачущее сердце, прислоняюсь лбом к холодному мясу, и оно тает сразу же, температура, выступление, я опаздываю, я ничего не вижу, нужно отыграть, потому что кто-то ждет, потому что не нужно лицемерить, чтобы мозги размазало по стене от одной только первой строчки, я грублю, у меня кружится голова, люди кругом грызут друг другу сухожилия, скорей бы это закончилось. я рассказываю кошке о тебе, и та ложится на плечи, говорит "все заросло", на это можно подсесть, но привыкнуть — никогда.
гринды кричат, испанка просится петь, над атлантикой растет вакуум, я медленно и неопровержимо хуею от счастья. пабам.

16:56 

see no stranger

такие дела
Я не уверен, что стоит говорить обо всем этом, что можно привязать зашифрованные куски кода к почти не увиденным улицам, почти не услышанным гимнам, почти не стоптанным ногам, я знаю, что у нас все вдвое дешевле и в бесконечное количество раз тише, все глуше ездят автомобили, асфальт дробится на ровные километры, за каждым из них своя стена, шесть ноль шесть, каждая цифра обозначает сожранную душу, шесть нервных клеток отданы за вздрагивание от прикосновения морщинистых рук за минуту до твоего появления, шесть за раздумья о том, что обычно делают провожающие, кроме произношения сумбурных наконец-то-все-говорящих слов и каких-то пошлых жестов, оканчивающихся пятнами на стекле, за которым и без того почти ничего не видно. Ноль — это все остальное, не стоит ничего говорить, это не в первый, но в редкий раз, когда ничего не нужно отдавать, кроме фотографий Джима и пьющего нациста, мне кажется, я завалил все, что можно, потратил все шпаргалки на попытку отмолчаться, спрятать лицо, скрыть всю пустоту, которая копилась по углам комнаты, которую, как оказалось, так легко разогнать, достаточно украдкой сложить пальцы по-морлокски, после приготовить "смерть в одиночестве", коронный рецепт, банка тушенки, два яйца, три куска хлеба, за столик не больше одной порции, не записывайте это, не разваривайте макароны, не пропадайте с ключами на три часа, не говорите ничего, что могло бы вас дискредитировать, этот город увидит словарь сексуальных эвфемизмов, уже страшно, эти улицы заражены часом пик, так тесно не было никогда, бронхолитин не вставляет, целый день дождь. Мокрая ветка метро, смс запаздывают, в остатке две жертвы ситкома, одно помещение, три глотка абсента, огненный шар внутри, много смеха в кадре, а студия молчит, катушку заело, все повторяется, но ракурс, ракурс совершенно другой, все, что вырежут в итоге, останется на чужой совести, в какой-то редкий раз не на нашей, безумные сборы, рыжие волосы, бумага, ложь, чай, теги, теги, теги, сложно вместить все это в одну голову, жаль, что у меня их не три, три получается из шести ноль шести очень просто, но я не скажу, как, я не должен был так писать, все хорошо. На перроне, кажется, мы забыли целую минуту, я не ухожу, прикидывая, сколько все это будет храниться, какие удары потребуются, чтобы можно было стряхнуть выходные с волос, это мука, она очищает, это не болезненная пена в фонтане, не смертельные заболевания, не седина, это почти музыка, что-то большое, приходит внезапно, книги, узнавание, пустота, шум моря, другие звуки, как их можно сказать, ответь мне, как? Я знаю, ты выжидаешь, боюсь, что все окажется никому не нужным, don`t worry, никто не поймет, просто кто-то должен промолчать первым, достаточно идти по улице, постфактум: телефон отключен, денег нет, мне пересылают историю болезни, в которой отец девочки умер от почечной недостаточности, никто не проходит бесследно, ничто.

13:55 

walking sick

такие дела
Она говорила: "Надо смотреть в окно, чтобы стало страшно жить", открывала шторы, тыкала меня носом в глаз голубя, в косые солнечные лучи, в спотыкающихся детей, она думала что здесь будет рак кожи, незаживающая травма, здесь будет тот, кто обернется против, когда марши застучат в сантиметре от виска, она учила нас бояться и просила называть отчима "батей", так ему приятнее, так нам связанней, это простыня, в которую нас запеленали, а теперь от нее остались жалкие клочки, какие-то странные прикосновения руки к дрожащему, мягкому плечу, мы такими храбрецами выросли, ты не поверишь, мы ничего не боимся, говорил я ей, и она почему-то не поворачивает головы. Я знаю, в ее комнате постоянно идет дождь, иногда перегородки срывает, и она уходит в себя, сейчас же этот дождь пахнет перегаром, сейчас же он надушен и перемешан с икрой, которую подают в немецком посольстве, с дымом, который все чаще живет в ней, душит ее, у нее на щеке нарисовано солнце, ее лучшая индульгенция — это куски рыбы, дрожащие в черном пакете, она ждет спасения, забвения, яркой вспышки, блик на лезвии меча, который отрубит ей и нам головы, после чего можно будет обнять друг друга и больше никогда не ссориться, но все, что ее ждет, я знаю — это новая жизнь русалкой, в самой гуще водорослей, немое существование за стеклом, и надо смотреть на сушу, чтобы стало страшно жить, и, убедясь, ей станет легче, но не сейчас, сейчас не выполняет свою программу, сейчас оседает у нее на волосах снегом, ее руки дрожат, когда она пытается обнять меня, ее страх царапает мою руку, она хочет, как и раньше, взять меня за локоть и подвести к окну, но это уже лишнее, ведь я храбрец, я воин, я солдат, говорит она, собирая мои вещи, мне уже не нужны ее страхи, у меня будет много своих, очень много, только, прошу тебя, не встревай в эту бойню, не надо, ты не для этого, пожалуйста, назови его "батей", я шепчу "никогда. никогда. никогда", а она, как расстроенный учитель, покидающий урок, прыгает в свою комнату, начинает идти дождь и она, плавая там, шьет брату бронежилет. я выхожу из подъезда и сталкиваюсь с отчимом, он смотрит мне в глаза, я тихо говорю ему "привет, пап" и быстро ухожу, а он стоит и как-то обиженно ждет, что я скажу хоть что-нибудь, вздыхает, заходит в подъезд, трап убирают и пароход отчаливает в свой закат.

22:15 

такие дела
ты уже не смешной; ты молчащий и сонный, я глажу тебя по волосам, запоминая дорогу, запоминая ощущение песка, вписанное между твоим именем и холодными буквами биографий. может быть, тебе приснится, что мы с тобой очень сильно постарели и, принимая во внимание необходимость жить, все еще ненавидим молодежь: я из зависти, ты из вредности. из вредности ты читаешь мне на ночь Свифта, потому что я, дурак, в юности смотрел лишь в сторону Кафки и его друзей, а сейчас так и вовсе полностью ослеп, я не чувствую ничего, кроме голосов, и мне кажется, что ты права, когда называешь меня пустышкой, в которой ветер вызванивает свои имена. пойми: капля стекает по телу, похожая на сорванный виноград с фландрийских полей, не формой, вкусом своим похожа, и мы, вспомни, мы лезли на деревья, только чтобы первыми ловить дождь и молнии, складывали их в карманы, подкладывали на стул учителю. наше детство закончилось где-то там, в холодной комнате, когда впервые пришлось слышать крики о помощи, когда можно было подглядывать, когда предлагали ударить. свобода сделала нас такими, и мы, сами того не понимая, уходим от нее все глубже в себя, говорим людям внутри: привет, мы пришли с далекой планеты, мы хотим дружбы и местных конфет, и на вопросе про шоколад твоя рука сползает с моего колена, а значит, ты уснул, значит, мы доплыли, кажется, все снова обошлось.

11:57 

такие дела
а ты не держись ни за себя, ни за мечты свои, все эти проекции похожи на пыточные камеры, в которых способна множиться своя лишь гордость, набухающая, черная, ощетинивающаяся ногами и ножами по мере роста, развития, обобщения, и нет вины твоей в том, что соответствовать очень хочется: это флажок, до которого нужно добежать, ленточка, которую нужно сорвать и проглотить, чтобы через секунду тебя скрутило, и ты бы выплюнул весь тот воздух, что ты украл у других, пока рвался вперед.
я пишу это в поезде, когда смотрю на спящего него, пока он во сне настойчиво, демонстративно повторяет: "Я хочу, чтобы все вернулось. Мы должны стать прежними", и, когда он это говорит, мои ноги удлиняются на миллиметр и сбивают капюшон с нелепо подслушивающей Смерти.
Море — это когда ты видишь себя в безотчетных глазах, которые объективнее докторов, и любят сильнее, чем материнские. море омывает ноги, ты уходишь вглубь него, безумно красивый, я смотрю на тебя с берега, потому что боюсь холодов, за прошедший год моя кожа сильно истончилась, и это тоже хорошая примета.
Крым похож на булку с цукатами. меня обворовали прямиком на перроне (булка), мы ходили босиком по раскаленным камням и не помнили, чем занимались в прошлых жизнях (цукаты). ты боишься быстрого роста, я же каждый раз вздрагиваю, когда замеряю длину волос: растите, приговариваю, во все стороны, достигайте окраин, возвращайтесь с добычей, мои дорогие, мои славные. не пытаюсь оправдать молчание, занимаюсь этим с разговорами — слишком часто похожи на пустые буквенные блоки.
чем больше знаний, тем смешнее притязания. сложность распадается, осталось лишь перейти некий рубеж, восхищенный break point — линия между горизонтом и землей, на которой сошлись мы, на которой селятся двуногие фонари, на которой нельзя жечь костры, чтобы подглядеть в карту. я уже решил: подарю тебе колоду таро, и тогда возьми меня за руку: мы пойдем.

14:36 

такие дела
Вольфгангу негде жить, поэтому Гертруде пора умирать. Ее колесница уже запряжена, ноги спрятаны в мутной воде Стикса, остальные части тела в одну ночь растащили вороны и лепреконы. Когда-нибудь Вольфганг, путешествующий по мифологической Европе, подрабатывающий то в бродячем цирке, то в морге, убивающийся от безвозвратной пропажи, встретит синебородого карлика в зеленой шляпе, и тот покажет ему, где закопана рука его бывшей жены.

Вольфганг бросает бродячую жизнь и отправляется на поиски дома, попутно занимаясь исследованиями быта и жизни лепреконов. Через десять лет он, покончив со строительством, приступает к отлову синебородых старичков. Вольфганг знает: лепреконы не работают и, соответственно, не отдыхают. Их распорядок дня не подчинен ничему, в их жизни нет закономерностей, совершенно невозможно выстроить четкий план их действий. Пользуясь этой информацией, Вольфганг отлавливает их одного за другим, пока не добирается до последнего их поселения и не разоряет его. Смешные старички в зеленых шляпах вымирают от нищеты. Вольфганг же, сколотив на этом деле громадное состояние и отыскав, на первый взгляд, достаточно количество частей тела Гертруды, принимается за сборку.

Укрывшись от остального мира, он завершает свою работу через тринадцать дней и понимает: пропали глаза, печень и руки. Выбор: незрячая безрукая непьющая жена в роскошном облачении или... Вольфганг понимает, что пронырливые вороны наверняка стащили глаза Гертруды, чтобы скормить их своим детям. В этом нет моей вины, говорит он, целует жену в холодную щеку, выходит на порог и сталкивает свой дом вместе с золотом в мутные воды реки Стикс.

Диафильмы на вывоз

главная