Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:41 

роман о

такие дела
Последнее, что я помню, что вообще имеет значение: белый сверток в руке мальчика, учащегося на пограничника, ее спокойное проникновение в каждый из прожитых дней, вагон трясет так, что с полок летят вещи, не достигая земли, оборачиваются ее голосом, чем больше предмет — тем громче слышно, как у нее заканчивается дыхание, начинается новый круг. На одном из выпавших листков написано: нельзя резать по свежему, сиюминутно вскрытому, нельзя выдерживать слова до самого их предела, пока по собранным буквам силуэты лишь смутно угадываются, и давнее остается давним, а волнующее — усталостью.
Остается. Слово, как грузный охотник, продолжит преследовать нас, его пропустят овчарки, родившиеся на таможнях, его не заметят проводники, посчитав неразумной опухолью. Поглаживая по голове, они будут говорить: когда позади остается больше десятка стран, необходима вспышка, ядро, пробивающее стену насквозь, чтобы путеводитель, забытый в сумке, имел хоть какое-то значение. Я вспомнил: она положила мне в сумку соус тобаско, Кутзее, две сигареты со следами губной помады, я вспомнил, какой дорогой можно сейчас идти.
Поднимаюсь с места, аккуратно отодвигаю громадную финскую сумку, загораживая ей проход, бегу мимо спящих людей к двери, сбрасывая на ходу ботинки. Один из них уже черный от усталости, он попадает в девушку, заведенно поющую опостылевшую балладу с самого моего отбытия; она не успевает подняться, опустошенная сумка бросается ей под ноги, из-за моего плеча вырастает лес или, возможно, болото — я не успеваю заметить. Пара шагов до двери, я открываю ее, желтые шторы, похожие на текучую солнечную массу, прячут окна, она в кресле альфа-самца вслух читает, как дети на острове Сальткрокка учатся удерживать лето.
В ней больше силы, чем отчаяния, больше любви, чем попытки привязать, больше интереса ко всему, чем ленивой отчужденности; если и красить стены, то только в два цвета, если и выбирать, то уже знакомые очертания. Я нашел скрипку, порывшись за телевизором, из-за стены книг я достал панфлейту, возле окна в чехле ожидает пробуждения гитара, пепельница почти полна; я вывалился из окна, потому что мне хотелось кричать, мы напеваем и в Минске, и здесь одни и те же мелодии; кажется, это почти невозможно прочитать. Она острит по поводу умирающего ребенка, во время просмотра Гуммо, хвастливо сверкающего язвами и смертью, ей захотелось замороженных бананов, кадры неинтересны и смешны, она и так видела почти все, что возможно пережить, ей удалось потянуть за каждую натянутую веревку, словно бы заготовленную для иных людей, и бомба срабатывала; не специально, не для эпатажа, не для расчетливой попытки повзрослеть.
На метровых каблуках она становится выше других людей, возле метро мужчина принимал ставки: упадет ли блядина или нет, иногда хочется ударять их до того, как вытекает вся грязь, на зеленом холме запрещено ходить, но мы лежим втроем с Таней и за несколько секунд пытаемся запомнить все, что происходит; мы ведем себя как бесплатные боги, мы позволяем себе почти каждую слабость, устраиваем пикник на третьем этаже крытой автомобильной стоянки, бросаем сигареты в проезжающие под нами автомобили, туфли лежат где-то неподалеку.
Я не могу различить, были ли подъемы, или вся эта дорога — один сплошной перевал, который протягивается настолько далеко, насколько хватит сил, она срывает афишу Джармуша и пытается подарить ее каждому, на бледно-коричневом глянцевом фоне она кажется красивее Евы Грин, она кажется такой постоянно, нас ждет тысяча молчаливых дней и еще больше — непрописанных, недооформленных еще, мы оба плачем в опере и срываемся на последнем аккорде любого события, пачка почти пустая, плеер где-то между простыней, эхо The Cure остается в голове, в вагоне почти нечем дышать, но земля уже маячит впереди.

00:44 

Hometown glory

такие дела
Она знает, как отыскать маньяка в пожилом мужчине, неразборчиво рассказывающем о своем нестройном доме, пятая тарелка молчания, мы принимаемся все за танец с правдой, обнимая ее талию с обеих сторон, вполне достаточно дружеского огня и тихой поступи, десятка несуществующих выставок и музеев, выросших за одну ночь в домах с битыми стеклами и распоротыми подъездами. Она знает, как стоит давать прикурить, кому и, что главное, зачем; Цой курит ее сигареты, потому что ему в лицо бросают цветы вместо пакетиков героина, картонное надгробие с распечатанными на офисном принтере знаками протеста провожает наш четвертый день задумчивым раскосым взглядом, вымышленный поезд опаздывает на семь часов, торопиться некуда. Она знает, почему покончил с собой Симор Гласс, среди забытых книжных переплетов находятся такие, которые сами бросаются к ней в руки, шеренга растет, нетерпение все больше, Хорнби хочет сбежать, забраться под бок фиолетовому бегемоту, замереть до следующей попытки нырнуть в светящееся настойчивой надеждой озеро, до строчки I`ll kiss you again between the bars, до последнего выжившего пассажира.
Рыба не желает расставаться со своим хвостом, память не въедается в дерево, бариста с коктейлем «Московская девчонка» растворяется в гигантском составе из лиц и древесной коры, я не подаю руку женщине с ребенком, здесь слишком много асфальта и нет ни одного красного цветка, ни одна прибрежная линия не звучала настолько чисто, как сейчас, и она знает, какой должна быть причина, чтобы расстояние было так похоже на все, свешивающееся с крыш вагонов, говорящее с нами. Проваленный экзамен на честность, участие — один из кусков стекла, за которым ходят немые птицы, прикрывая свои глаза длинными седыми перьями; участие — одна из тех страниц, которые при ней не хочется перевернуть. Она знает, что последней поцелует запястье Кита Ричардса, сыграет на одной струне от скрипки мягкую симфонию, от которой мостам и смертным станет легче. Жаль, нельзя сказать: мы подсыплем в их безвкусную еду белый порошок и убежим на ближайшем корабле, кто-то роняет чайку в воды канала, слежка до ближайшего общежития оборачивается допросом вслепую, дешевый кофе и разговоры о слабостях и связях всегда оказываются к месту, мы все еще печальные уродцы, но в целом очень даже ничего.
Все очень даже ничего, все придорожные столбы не меняют цифры расстояний, отказываются уходить, она знает, что не проснется из-за температуры и грохота надвигающегося состава, я собираю два пакета еды, от которой все прибрежные латаные коты станут слабоумными импотентами, мягкие черные шелестящие платья обволакивают уродливость, смешаются с происходящим явно вовне, с нами ничего не случится, ничего не случится, вершина айсберга всегда спрятана под водой, одинаковый сон — еще не признак страха, не гарантия близости, мы смотрим на один и тот же луч проектора, не опуская глаза на экран, и кажется, будто бы изображения нет, только тишина, только направление звука, подними руки и притворись, что пальцы на глазах у всех выпишут что-то более живое, чем паука, что-то более пустое, чем тень человека. Кажется, ты знаешь, как это делается.
Я держу ее руку на вокзале, поезд слишком быстро уходит, бежать, бежать, бежать до конца платформы, расталкивать сумчатых и длинноногих, выкуривающих свои стриженые ногти, завернутые в фотографии только что уехавших, и только она обещала вернуться, я все еще помню ее руки, нашу спасительную ложь, Харон поправляет синюю униформу, цербер целует самого себя, я поднимаюсь с земли, чтобы вернуться домой и припасть губами к задыхающейся старой женщине, ее мягкая дряблая рука, бесхвостая дрожащая рыба, у которой сквозь кожу и опустошение пробивается мертвенный вкус, и я повторяю: она вернется, я вернусь, время сойдет с полей, нас заберут домой.

03:08 

can you taste the crush of a sunset's dying blush

такие дела
дни стаккато, никаких противоречий, никакой логики, каждые пять минут я останавливаюсь, запоминаю каждый камень, каждый кусок тротуара, женщина в цветочном отдает тюльпан за полцены, я диктую себе "до рекламного щита! до строчки hold my head up in the air!", еще рывок, еще — и я на минском вокзале, почему-то на минском вокзале, радостно размахиваю пачкой сигарет, у пятого вагона ждут родные, которые решили сделать сюрприз, встретить меня с овациями, поблагодарить с возвращением, но камень крепко хранит.
Адель отдает мне его, будущий талисман, он холодит ладонь, предвещает испорченность и недобрые дела, камень серийных убийц и маньяков, которым никогда не сократят срок, время никак не сократить, не растянуть, оно монолитом валится на плечи, часть меня уже замечает тоску о новом ожидании, часть — молчаливо пытается уследить за происходящим, часть успокаивается, ничего не выходит, ночь заканчивается быстро, моментальными вспышками, Кецаль с Таней разыгрывают представление века перед веб-камерой, я разворачиваю каждую рюмку на полу, Адель следит, чтобы условия камней выполнялись неукоснительно, март спит, прижав колени к подбородку, еще несколько часов назад он встречал нас голосом пожилой советской проститутки, преображался в пошлую версию Реки из Альянса Серокрылых (розовый пиджак, белые крылья), топил детей. Где-то в пять на балконе мы курим и, кажется, обсуждаем страх высоты, кажется, ни одним словом не отдалить мгновенность ощущения, словно бы утром, при пробуждении ты уже изменил самому себе в возможности проживать каждую деталь этого момента, словно всегда можно выпрыгнуть в окно или добраться до Фарер на одном лишь чехле от скрипки, все это необъяснимо, неожиданно громко, ее новая боль, ее медленный танец в вихрях безумных волос, колец сатурна, нить обрубают, из окна поезда невозможно ничего сказать, финал отменяется, протяженность четырех дней сравнима с протяженностью одного, нерожденного, незамеченного, прожитого целиком.
мы не решаем проблемы, жизнь не вытекает из перевернутых колодцев, броня и шлемы превращаются в песок, твои фотографии выпадают из рук, их уносит толпой, разговорами, смутной далекой грозой, я не решаюсь закрыть глаза, пока могу различать цвета каждой ноты, которыми расписана твоя невозможность спуститься в посредственность, в ничто. сны возвращаются, мальчики обгладывают выхлопные трубы, ее непроходящая охуенность расписывает каждую секунду своим звуком, проживать не страшно, терять не вредно, притворяться мертвым, когда над тобой возвышается время — простительно. подняться и бесконечно говорить: внутри меня разрастается новая часть тебя, я хохочу над анджелой, над огрызками на курском вокзале, над боязнью нырнуть с головой в омут знакомых стен и нетронутых людьми тротуаров, меня шатает от смеха, подарок Адель оттягивает карман, водка разливается по рюкзаку, в дверь молотят, мужчина кричит "я знаю, что ты здесь! я знаю!", но, мистер Бейтман, прости, меня уже разобрали в москве, разобрали и собрали заново так, что ничем уже не разрубить.

19:41 

такие дела
17:56 

зато все живы

такие дела
добрые люди, заходящие в этот дневничок! очень нужна ваша помощь!
в ближайшую субботу нужно будет веселить честной народ, а шубы нет. вообще нет.
в идеале хотелось бы леопардовую или с узорчиком под зебру, но ввиду острой нужды согласен на все.
бабушкины не подошли, склады поношенной одежды не балуют разнообразием.
помогите!

что, никто не готов зарезать свою бабушкупожертвовать шубой ради милого кирмаша?
запись создана: 09.02.2010 в 00:19

00:59 

такие дела
www.formspring.me/Kirmash

когда быть снобом скучно

22:19 

такие дела
01:07 

carry glossy whiteness

такие дела
совершенно случайно замечаю: мне сложно говорить, чем дальше - тем серьезнее барьер, от постоянного перемалывания прошлого болит голова, от настоящего откалываются куски и прочно оседают в памяти, но связать их и сказать: вот оно есть, из этого все вырастет и забьется снова живьем — нет, пока нет. попытки связать происходящее с необходимым не находят отклика, не связываются: где-то на линии произошел разрыв, птицы садятся на провода и хохочут, кричу в трубку: давай же, обретай форму; ответные сигналы похожи на уже сгоревший Мюнхен и не кажутся готовыми хоть на что-то. я пытаюсь вернуться к чему-то, что было раньше, но дохожу только до границы леса, не решаясь видеть внутри здание особняка, в котором меня учили сторониться людей, кормили сиренью и пытались отвадить от поднятия по гигантской винтовой лестнице на второй этаж. вспоминаю это только тогда, когда проезжаю мимо развалившихся рельс и почти сгнившего магазина, куда мы убегали во время походов, это внезапный толчок внутри, но едва ли достаточный, чтобы вырвать дверцу, подняться и, не стряхивая снег, побежать внутрь. внутри, конечно же, все уничтожено, продавщица все также ненавидит тихих детей, глазеющих на товары, осознания этого оказывается достаточно, чтобы просто представить: белая тишина, мерзлый металл, обязательно — никаких контактов, я сижу посредине плоскости, поезда уже давно не ездят, никогда не темнеет. от этого образа становится понятнее, к чему я иду, вернее, от чего, отталкиваясь свободными руками от перил и подставляемых плечей, иду, не разбирая дороги, и, когда оглядываюсь, стены становятся ближе, а не наоборот. в этом нет никакого трагизма, реальность не перекрашивается в хаки, воробьи не свистят бомабрдировщиками, девушки в легких пальто все так же кружат вокруг главной елки, где я теряю кошелек и даже за сотню номеров домов не успеваю понять, как я пришел к этому и что, что, что делать дальше. это не ощущение себя повзрослевшего, это стык опустошенности с осознанием тишины, засевшей глубоко внутри, на потолке прилеплен листок с красным "прорвись, родная, прорвись", завтра его не будет, но путь, к счастью, останется.

03:24 

everything is illuminated

такие дела
мы не становимся лучше, не превращаемся в воду, принимаемую любым, не тратимся на себялюбие: высокий мужчина, прячущий своего ребенка за спиной, смотрел на меня, и я не знал, что он хочет услышать, оправдание: we could be heroes, утверждение: we все-таки are, это доказывает прокуренная насквозь майка, непрекращающийся смех, совершенно безалаберное спокойствие, эти четыре дня мы взяли взаймы, тяжелые люди уже стоят в очереди за своими ожиданиями, но мост протянут, карты раскрыты, невозможно разобраться, какой из городов стал роднее, девять поездов москвы, двадцать лет минска, смотреть на падающий пиздец, промерзая на детской площадке, проверять тесты, помечая правильные ответы в стиле немецкого порно, разделяться, выходить на чужой остановке, ожидание исчезает, остается только уверенность: по этим рельсам нас выведут домой в любом из возможных случаев, куда бы ты не пошел, и ты идешь.
щадящий режим сарказма, будильник на пять вечера, n. радостно кричит "Дух Рождества", охранник автостоянки плотоядно улыбается, дворники лениво машут метлами и вежливо просят уйти из их характерных жизней; забрасываем снегом курящих подростков, голосом Б. Н. доводим ее до истерики и после, цепляясь друг за друга, устало плетемся в толпе. каждый день — лучший, списывать все на инфантилизм уже не получится, амортизированные предчувствия не гнетут, запоминать ее шрамы, верить историям, даже не думать о том, что есть что-то еще, кроме рыжих волос, десяти пустых пачек, спрятанных под столом, список длиною в десять моих жизней, и начинаешь его ты, и завершаешь его ты.
страшно оставлять ее в холодном городе, очень непросто понимать, что дорога на вокзал начинает петлять соразмерно повышению частот в плеере, Джим тянет вечное Strange days surrounds us, как будто бы ничего не завершится, хлебные крошки выросли и стали горами, которые видны за семь, семьдесят, семьсот километров. Билетов больше, чем фотографий, музыки больше, чем тишины.
не заканчивайся.

20:21 

такие дела
16:47 

фурикурилюбование

такие дела
Собственно, оборачиваться сейчас уже нет смысла, конечно, если этот поворт не сопряжен с признанием в неувядающей любви. Те, которые Orly?, замечательны. С вами очень хорошо.

Мы.
То, что у нас вышло (Warning: 80 мегабайт)

21:13 

Our eyes are underneath the ground

такие дела
В этом городе я ощущаю себя босоногим и слепым, маленький сгорбленный нищий, тянущийся к чужим рукам, не ездить в одиночестве в метро, цепляться за ее локти, цепляться за нее, словно темная волна настигает сейчас, проливной дождь, голуби возле вокзала не прощают нам курение, снега после двух недель почти нет, недоверие тает внезапно, одной попытки мало, но одного смеющегося человека уже достаточно, всегда будет достаточно. Не просить ее ни о чем, ждать, замечать: за ней тянется миллион следов, и это правда, в ней вся музыка и слова мира, и это правда, не требуется ни лиц, ни мнений, ни обещаний, но я все еще боюсь своего страха, я все еще нерешительный мудак, ее припирают к стенке, я срываюсь в другой комнате, это параллельные истории одного отчаяния, если возможно так говорить, если позволено нам, и я начинаю видеть, стоило ли все это копить годами, расшвыривать себя и склеивать чудовище похуже. Она читает вслух свой дневник, тетрадку, связывающую ее с друзьями-однокурсниками, я отдаю ей черную книжечку с картинами Ренуара на обложке, потому что это единственный способ расстаться с болезненным прошлым, но даже тогда она прячет лицо в ладони и отворачивается, еще страшнее мне запускать руки в свои внутренности, еще ближе, вот оно, вот — ты смотришь на себя, но она стоит рядом, кладет голову на твое плечо, и дрожь проходит, сочащиеся дыры внутри затягиваются, кажется, уже не уйти, никуда не уйти, незачем.
Меня забывают в Минске, паспорт плотно вшит во внутренний карман, но даже тогда мне легко стать уродом, вести себя еще хуже, причинять боль, не замечая последствий. Ее комната — безумное собрание сочинений и вещей, в ее жизни миллион историй, и все правдивы, моя же интрига зарублена на корню, я не могу успокоиться и успокоить ее, громадного плюшевого быка заливает грязью проходящая мимо машина, в десять раз хуже смотреть, как ее пытаются сломать, грозная армия летит прочь, оставляя после себя покореженные наши дома, отстраивать которые нам еще два дня. Еще два дня. И еще.
В один день мы тратим все деньги, во второй — покупаем выпивку и мороженое, это безумная мелодия, которая запросто может быть повторена еще много тысяч раз, и чем чаще ее слышишь — тем больше в ней можно найти, и есть предел, после которого ты никогда не сможешь прекратить заменять ей все. You and me alone share simplicity, в который раз я не ебанутый, в который раз я не могу понять, как вернуть эти десять дней, и она пишет мне "обнять и ударить по яйцам после того, чем ты жил последний год", и так она спасает меня, действительно спасает. На вокзале отключаются все слова, невозможно поверить, что вот к этому все и шло на самом деле, что вся эта дорога домой была не декаду назад, что еще предстоит учиться жить без нее, реабилитация нагло проебывается, но кого волнует, кроме нас, кого.
И я возвращаюсь гигантской каплей воды: растечься и не быть замеченным, собраться и неизбежно вернуться.

19:17 

такие дела
14:47 

den stille pige

такие дела
когда уходит поезд, хочется не смотреть вслед. провожающие уходят, засекаешь время: три минуты хватает для того, чтобы опустел перрон, теперь можно открывать Мудиссона, можно читать вслух "Ты не мертвая, ты не из гипса, ты цветок", не путая местами строчки, потому что раньше это было сложнее, когда она поднималась по ступенькам и тащила за собой тяжеленную сумку, набитую книгами, одеждой, непонятно чем, она размахивала ей, пытаясь поднять повыше, группа людей сзади придвинулась поближе и зашипела "Вот, блядь, проводил, называется", словно они знали все, знали про ногу, которая никогда не перестанет болеть, про легкие, про то, что она спит, запрокинув голову, иначе начинает задыхаться, они ведь не знали, повторяю я себе, не знали, иначе бы не ушли за столь короткий срок, что-то покричав своей знакомой, у которой были короткие черные волосы и совершенно пустые руки.
да, я должен был сделать многое, сумка лишь начало, стоило сделать уборку хотя бы, думаю я, замечая в себе бабушкины интонации, пытаясь отыскать ее строчки, пока она не уехала, пока еще не поздно.
случайные поступки ничего не могут исправить.
еще раньше мы покупали крепкий Лаки Страйк на деньги, отведенные исключительно на сувениры, какие-нибудь дешевые сладости, я стоял и слабо понимал, что происходит, потому что кроме бесконечного цикла "вокзал-квартира" появился еще один, внутри, не надо об этом говорить, потому что она все же возвращается, отдохнув от моего неуюта, я встречаю ее в метро, прячу накрашенные ногти в рукавах, боюсь разочаровать, потом мы разговариваем на кухне до трех, смотрим на Хита Леджера до шести, пытаемся не уснуть до самого отъезда.
очень опасно мешать виски с эфедрином, очень сильная смесь — скандинавские стихи и Джим Моррисон, обними меня на Light my Fire, пускай и очевидное совпадение — скоро уезжать, выдержи еще один экзамен на ложь, после которого бабушка назовет тебя "девушкой из трудовой семьи", после чего предложит отвести в магазин женского белья. с оговоркой: внутрь не заходить. до ее приезда — судорожно смести пепел со стола, не забыть вынести мусор, промыть два бокала, символизирующие крах Аллена Карра (хотя специальность явно не его), засунуть виски в рюкзак, причесаться. Ключи в замке с обратной стороны, в дверь звонят, если что, у нас есть время, у нас будет время.
утром я глажу костюм, хватаюсь за бешено скачущее сердце, прислоняюсь лбом к холодному мясу, и оно тает сразу же, температура, выступление, я опаздываю, я ничего не вижу, нужно отыграть, потому что кто-то ждет, потому что не нужно лицемерить, чтобы мозги размазало по стене от одной только первой строчки, я грублю, у меня кружится голова, люди кругом грызут друг другу сухожилия, скорей бы это закончилось. я рассказываю кошке о тебе, и та ложится на плечи, говорит "все заросло", на это можно подсесть, но привыкнуть — никогда.
гринды кричат, испанка просится петь, над атлантикой растет вакуум, я медленно и неопровержимо хуею от счастья. пабам.

15:39 

такие дела
13:55 

walking sick

такие дела
Она говорила: "Надо смотреть в окно, чтобы стало страшно жить", открывала шторы, тыкала меня носом в глаз голубя, в косые солнечные лучи, в спотыкающихся детей, она думала что здесь будет рак кожи, незаживающая травма, здесь будет тот, кто обернется против, когда марши застучат в сантиметре от виска, она учила нас бояться и просила называть отчима "батей", так ему приятнее, так нам связанней, это простыня, в которую нас запеленали, а теперь от нее остались жалкие клочки, какие-то странные прикосновения руки к дрожащему, мягкому плечу, мы такими храбрецами выросли, ты не поверишь, мы ничего не боимся, говорил я ей, и она почему-то не поворачивает головы. Я знаю, в ее комнате постоянно идет дождь, иногда перегородки срывает, и она уходит в себя, сейчас же этот дождь пахнет перегаром, сейчас же он надушен и перемешан с икрой, которую подают в немецком посольстве, с дымом, который все чаще живет в ней, душит ее, у нее на щеке нарисовано солнце, ее лучшая индульгенция — это куски рыбы, дрожащие в черном пакете, она ждет спасения, забвения, яркой вспышки, блик на лезвии меча, который отрубит ей и нам головы, после чего можно будет обнять друг друга и больше никогда не ссориться, но все, что ее ждет, я знаю — это новая жизнь русалкой, в самой гуще водорослей, немое существование за стеклом, и надо смотреть на сушу, чтобы стало страшно жить, и, убедясь, ей станет легче, но не сейчас, сейчас не выполняет свою программу, сейчас оседает у нее на волосах снегом, ее руки дрожат, когда она пытается обнять меня, ее страх царапает мою руку, она хочет, как и раньше, взять меня за локоть и подвести к окну, но это уже лишнее, ведь я храбрец, я воин, я солдат, говорит она, собирая мои вещи, мне уже не нужны ее страхи, у меня будет много своих, очень много, только, прошу тебя, не встревай в эту бойню, не надо, ты не для этого, пожалуйста, назови его "батей", я шепчу "никогда. никогда. никогда", а она, как расстроенный учитель, покидающий урок, прыгает в свою комнату, начинает идти дождь и она, плавая там, шьет брату бронежилет. я выхожу из подъезда и сталкиваюсь с отчимом, он смотрит мне в глаза, я тихо говорю ему "привет, пап" и быстро ухожу, а он стоит и как-то обиженно ждет, что я скажу хоть что-нибудь, вздыхает, заходит в подъезд, трап убирают и пароход отчаливает в свой закат.

22:15 

такие дела
ты уже не смешной; ты молчащий и сонный, я глажу тебя по волосам, запоминая дорогу, запоминая ощущение песка, вписанное между твоим именем и холодными буквами биографий. может быть, тебе приснится, что мы с тобой очень сильно постарели и, принимая во внимание необходимость жить, все еще ненавидим молодежь: я из зависти, ты из вредности. из вредности ты читаешь мне на ночь Свифта, потому что я, дурак, в юности смотрел лишь в сторону Кафки и его друзей, а сейчас так и вовсе полностью ослеп, я не чувствую ничего, кроме голосов, и мне кажется, что ты права, когда называешь меня пустышкой, в которой ветер вызванивает свои имена. пойми: капля стекает по телу, похожая на сорванный виноград с фландрийских полей, не формой, вкусом своим похожа, и мы, вспомни, мы лезли на деревья, только чтобы первыми ловить дождь и молнии, складывали их в карманы, подкладывали на стул учителю. наше детство закончилось где-то там, в холодной комнате, когда впервые пришлось слышать крики о помощи, когда можно было подглядывать, когда предлагали ударить. свобода сделала нас такими, и мы, сами того не понимая, уходим от нее все глубже в себя, говорим людям внутри: привет, мы пришли с далекой планеты, мы хотим дружбы и местных конфет, и на вопросе про шоколад твоя рука сползает с моего колена, а значит, ты уснул, значит, мы доплыли, кажется, все снова обошлось.

17:18 

такие дела
00:37 

Минск-земля

такие дела
В городе, где я родился, незнакомый мужчина случайно наружности говорит мне "Не плачь, девочка, все будет хорошо". Уходит, шатаясь, во тьму. В центре невозможно дышать, центр словно предсердия, заваленные мусором. По ним можно добраться до самого сердца — там поет Шевчук, совершенно невероятный, неприкаянный, когда начинается драка с милицией, он останавливает песню и говорит укоризненно: "Не надо, право, мы же поем про любовь" — но я часто думаю о термосе с чаем, который забрал у меня ОМОН, и о грязном пьяном человеке, что прикасался к тебе. Мне кажется несправедливым, совершенно необязательным это путешествие, предстоящий ночлег на вокзале, больная шея, тьма размягченного сознания жителей родного когда-то города, в которой водятся кадавры и хищники. Наступает ночь, звонит бабушка, ей нельзя волноваться, но я отключаю телефон — бессовестно. Мы ощущаем, что кругом что-то движется только тогда, когда сами куда-то движемся сами. Тогда возникает гармония. Меня уносит в придорожную траву на трассе Минск-Могилев, там васильки и рожь, там небо. Нам очень стыдно за то, что мы не совершили, но нам не стыдно за то, что мы не совершаем. Это покрывает все наши грехи: факт, что мы живем, гораздо важнее того, почему. Ради кого. Чего. Достаточно задать вопрос, чтобы никогда не услышать ответа. Хватит обманывать, говорю я, переставляя вещи в комнате, пытаясь отделить себя от остальных. Хватит обманываться, говорю я. Это поспешное утро, эти двое суток без сна — еще не все, что у нас было, что у нас будет.

14:05 

игровое

такие дела
Охх.
Мне кажется, человек, который это создал, не имеет права быть в тени.
www.ludomancy.com/games/today.html

Простой, звонкий, замечательный.

Диафильмы на вывоз

главная