02:38 

BakaAya
Мы с Микой как-то рисовали друг друга, чтобы разбавить вечера жора и трагедий. Мы выглядим именно так:

Я старательно позирую, на лице ни следа пронзительной боли.

У Олечки пустоватый взгляд, потому что она смотрит сериал. Но я считаю, что это ничего, потому что у всех людей, смотрящих сериалы, пустые лица. Правда, не у всех они кривоваты, но это уже моя вина.

@темы: набросоки

22:46 

lock Доступ к записи ограничен

SerotoninNoMore
все смотрят на мои оранжевые красивые купола.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

20:18 

Доступ к записи ограничен

milk is love
say my name
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

21:06 

lock Доступ к записи ограничен

без четверти лето
до востребования.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

16:06 

lock Доступ к записи ограничен

ве
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

01:56 

оборвыши

Кецальпапалотль
heavy mental
Новый способ летоисчисления - писать на пустой сигаретной пачке дату и прятать в ящик. Перебирая десятки пачек, понимаешь, почему каждый день кажется, что ты стоишь на платформе, а все остальное проносится на бесконечных поездах мимо. Два месяца мимо, перекати-полем из одного города в другой, из больницы домой, с первой станции серой ветки до последней, потом обратно, выйти на той станции, на которой просыпаешься, и дойти до перечеркнутой таблички с названием города.
Последний раз вижу его через крохотное мутное окошко - чтобы заглянуть внутрь, я залезаю на трехметровую яблоню, через минуту ветка подламывается, через пять старая медсестра отпаивает меня чаем в какой-то подсобке и прижигает ободранные руки йодом. Вздыхает: "Что же ты творишь, девочка". Все дети в больнице зовут ее каргой, ведьмой, бурно радуются, когда я прихожу менять им постельное белье вместо нее, попутно раздавая сигареты. Сначала я еще спрашивала: "А сколько тебе лет?", через месяц знала, что самому старшему мальчику только 14, и учила их, как запирать палату и курить в окно в свое удовольствие, оставляла целые пачки без сожаления, потому что видела их снова следующим же утром, и уже они щедро делились со мной. Я мыла полы во всем отделении только для того, чтобы посидеть рядом с ним пять минут, рассказать, что Саша в порядке, посмеяться вместе над тем, что его положили в детскую инфекционку - во взрослой не было мест. Я зарабатывала со скрипкой в переходе за 4 часа ровно столько, сколько хватало на взятку одной медсестре, умоляла каждую менять ему бинты почаще и приходить по ночам, и снова шла в переход. Я умоляла Сашу навестить его, но Саша только раскидывал карты по столу и говорил: "Зачем ты себя мучаешь, он умрет, посмотри, карты не врут". Все так говорили, я и сама все видела - проходит три дня, шесть пачек с датами, а он уже обмотан разноцветными трубками, и улыбается только уголком рта, еще шесть пачек, и он еле пишет на моей ладони: "Уезжай". И я сбегала, сбегала, каждую неделю не выдерживала и сбегала, как позорная крыса, стараясь не думать, что новое кольцо на указательном пальце - скорее всего, его последний подарок.
Лимит каждого города исчерпывается примерно на десятый раз, в восемь утра на вокзале вместо прощания повторяю: "Мама, я клянусь, это последний раз, клянусь", она молча отходит в сторону, и по ее лицу отлично видно - не верит. Уже через неделю сижу на том же вокзале и с жадностью смотрю на уезжающих, я закрасила хной ободок седины вокруг лица, я проколола уши, разметила тело под двадцать татуировок, перестала читать книги, в которых что-то может уколоть воспоминанием, но стоит в комнату залететь черному летнему жуку - и все это становится абсолютно бесполезным. В то лето мы объездили весь Крым, притворялись воспитателями в лагерях, занимали пустые кладовки в санаториях и уходили к морю, просто прыгая из окон на теплые камни босыми чернющими ногами, все это запомнилось очень по-детски, жирные севастопольские голуби, косточки черешни, пять гривен ведро, конкурсы боди-арта, где Саша рисовал пятилетним девочек русалок на груди, а я стояла и думала: "Нас посадят, нас точно посадят". Мне было четырнадцать или тринадцать, а им я врала, что шестнадцать, почти семнадцать, они только переглядывались и улыбались. Помню мало: мы собирали птичьи перья, делали бусы и продавали, мы пели на площадях, мы плавали в шторм; цепляясь за буйки и оглядываясь на берег, всегда можно было разглядеть темную недовольную фигурку. Мы выползали на берег к его ногам, а он тут же подхватывал Сашу и меня, таскал нас за уши и орал: "Идиоты, да вы оба даже плавать не умеете, куда вы лезете!". В то лето, наверное, я и стала гастролером, перекати-полем, кем угодно. А все следующее я лежала в больнице, и мне всегда снились эти теплые камни, и как же я рыдала, просыпаясь и понимая, что больше этого ощущения не будет, что ногами я даже простыню не чувствую, какие уж там камни. И только сейчас, только сейчас я готова обменять все это только на то, чтобы этого кольца сейчас не было на моем пальце.
Димка, прости меня.

02:25 

lock Доступ к записи ограничен

Z.
хэнк катится в ад
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

21:21 

продолжаем отписываться

Кецальпапалотль
heavy mental
14.03.2010 в 06:27
Пишет Z.:

видеообращение анны и анджелы


URL записи

а тут еще Таня сделала нарезку из предыдущих 15 дублей



Кто-то спалил нас Заболотной, и теперь с ее легкой руки мы можем называть себя "пьяные шалавы в париках", слава пришла к нам!
запись создана: 14.03.2010 в 06:29

01:26 

lock Доступ к записи ограничен

Drain Bamage
ненецкая оккупация
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

23:21 

книжные магазины

откуда-то стырила и немного дополнила список достойных московских книжных магазинов
не во всех была, но в любом случае знать полезно.
если есть дополнения, велкам!

список с явками и паролями

18:30 

I wish i was special

BakaAya

@музыка: Белые Флаги Зажигайте Медленно - ракетными двигателями в тележках из супермаркета

@настроение: so fuckin' special

@темы: скриншоты, очень редко, почти всегда, фак ап

12:49 

Кецальпапалотль
heavy mental
00:00 

lock Доступ к записи ограничен

хэнк катится в ад
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

20:46 

снова и снова люблю свою рыжую близняшку

Кецальпапалотль
heavy mental
кажется, первая фотография меня без сигареты.
цвет
ч/б

01:07 

lock Доступ к записи ограничен

хэнк катится в ад
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

22:38 

Кецальпапалотль
heavy mental
Он живет в мансарде самого старого дома на Лиговском. Четыре года назад он был одним из лучших преподавателей вокала в Петербурге, три года назад у него была та же травма ноги, что и у меня. Пока я училась ходить по стеночкам, он заклеил окна газетами и синей изолентой; нанял женщину, которая раз в неделю меняет ему бинты и приносит еду, потерял всех друзей, перестал выходить на улицу, отвечать на редкие телефонные звонки, возненавидел Петербург. Саша считает, что нам есть о чем поговорить, рассказывает все это, когда до отправления поезда остается две минуты, пишет его адрес прямо на моей руке, торопливо целует в щеку и просит: "Только не приходи к нему прокуренная, он это ненавидит, он не станет даже на тебя смотреть после этого".
До него четырнадцать лестничных пролетов, дверь не заперта, в комнате пахнет перекисью и столярной стружкой, перед тем как войти, я облила пальцы приторно-сладкими духами, размазала их по шее, провела мокрой рукой по волосам. Какое-то мгновение кажется, что за мной следует золотое облако, но тут же все смешивается с перекисью, все смешивается - он очень худой, прячет от меня глаза, очень уставший, напряженный, недобрый. Он сидит на кровати, в комнате темно - газеты наклеены в три или четыре слоя, рисует карандашом огромный замок на старой квитанции, он левша, флюгер в форме петуха покосился, он стирает его и только после этого говорит: "Я не знаю, почему согласился". Несмотря на высоту, с улицы слышны голоса, я сажусь на пол, в пыль, он скидывает одеяло, притягивает к себе инвалидное кресло и медленно переползает в него. Я знаю, что нельзя смотреть на ноги, ни в коем случае нельзя, но не могу не смотреть - он с трудом сгибает их из-за толщины бинтов, они абсолютно безжизненны, сломаются от прикосновения, но там и нечему ломаться. Понимаю, что не знаю, как его зовут, борюсь с желанием сорвать все газеты, очень душно, у него на подбородке капли пота, больно дышать, начинает ныть колено, борюсь с желанием сорвать все газеты, распахнуть окна и заорать, что угодно. Вдруг ловлю его взгляд - он смотрит на мои ноги, я пытаюсь унять дрожь, и он смеется, небрежно бросает: "Меня зовут Игорь. А теперь дай мне руку". Он нюхает мое запястье, хочется вырваться и убежать, к голосам, к свету, смыть с себя душащую сладость, а он только снова смеется, но говорит гораздо тверже: "А теперь докажи мне, что курение не испортило твой голос". Боль мешает сосредоточиться, но я облизываю пересохшие губы и начинаю петь, подавив наконец дрожь, желая, чтобы крыша рухнула, но ошибаюсь почти в каждой ноте и смотрю на его ноги, губы снова сохнут, и теперь кажется, что газеты - в шесть слоев, в десять, воздух заканчивается, и я умолкаю.
Я трясусь, а он режет и режет - я потеряла голос очень давно, убила его, растратила впустую, испортила дымом, спиртом, холодом, презрением, мне не на что надеяться, даже он не работает с таким, все бесполезно, а ведь какой голос был, низкий, глубокий, бархатистый. Пробегаю по всем ступенькам, льет дождь, едут машины, светофоры мигают красным, а пахнет перекисью и столярной стружкой, от моих волос пахнет пепельницей, от одежды, от рук, все пепел. Я курю час на пустой автобусной остановке, я возвращаюсь через неделю, чтобы петь ему снова. Перед дверью я снимаю с себя длинный кожаный ремень, поднимаю всю пыль, он уже сидит в кресле, рисует новый замок - фон закрашен черным, флюгер сломан, окна разбиты, я привязываю его ремнем не говоря ни слова, он не успевает ничего сделать, моя очередь смеяться - мы идем гулять, мы идем гулять. Первые двадцать ступенек он кричит, я терпеливо объясняю: "Я делала это тысячу раз, во всех больницах", соседи распахивают двери и молча смотрят, никто не предлагает помочь, он кричит: "Ты меня уронишь!", затягиваю ремень потуже и тащу его дальше, не позволяя себе отдыхать, надеясь, что он не чувствует ту же боль, что и я. На середине пути он выдыхается, спрашивает почти ласково: "С кем ты это делала? С десятилетними девочками?", весь дрожит, выворачивается и цепляется за мою руку, умолкает. На улице солнечно, едва не падаю замертво, он все еще держит меня за руку, а по щеке ползет слеза, я не верю, "Ты плачешь?" - "Нет, солнце слепит глаза", я везу его по всему Лиговскому, нет сил скрывать хромоту, старушка восклицает: "Муж-калека и жена-калека, храни господь!", он трет щеки рукавами и просит: "Пожалуйста, пой". В душной мансарде первым делом проверяет, не проникает ли сквозь газеты свет, и задает вопрос, ради которого, я понимаю очень быстро, согласился меня впустить в первый раз: "А ты счастлива, что умеешь ходить? Ты счастлива, что каждый день преодолеваешь боль? Ты хотела когда-нибудь лечь и не вставать больше?", хочется убежать и уже не приходить снова, не дает мне ответить, просит наклониться и шепчет: "Знаешь, как нужно петь? Ничего не скрывая, наизнанку. Так, чтобы люди слышали тебя, улыбались, хлопали, а внутри корчились от зависти - что они не могут испытывать такие эмоции, что у них нет такого, нигде, что им такое не пережить, не передать". В толпе на автобусной остановке плачу навзрыд, скорее, от злости, потому что он ничего не понял, не почувствовал сам, потому что все правда бесполезно, замечаю прохожих - кто-то отходит в сторону, кто-то пытается утешить, и вдруг думаю: "Что у вас внутри, что?".
Заранее знаю, что третья встреча будет последней, больше никакого Лиговского, больше никаких мотаний между городами. Я прихожу поблагодарить, потому что прошла прослушивание, я прихожу, потому что негде скоротать два часа, я прихожу, и он еще более худой, на газетах появился синий крест из изоленты, мне хочется назвать его по имени, он подъезжает к холодильнику и достает мороженое. Он неожиданно взволнован, извиняется, что оно подтаяло, но протягивает с такой гордостью, с таким наслаждением смотрит, как я его ем, с лицом волшебника раскрывает страшную тайну: "Попросил Елену Васильевну принести одно, она так удивилась!". Говорит: "Я не сомневался, что ты пройдешь", говорит: "Ты приходи еще как-нибудь, хорошо?", говорит: "Дай мне руку". Нюхает мое запястье, смеется, но с какими грустными глазами, признается: "Не держал девушку за руку уже три года". Я очень серьезно говорю в ответ: "Я не плачу - это солнце слепит глаза". Встаю с пола, подхожу к окну и начинаю рвать газеты, комкать их и бросать на пол, слой за слоем.

20:40 

не тебя ли гонят псы мои, шаман?
я в норвегии, я забыла, как называется мой остров, но это что-то такое, что уходит далеко в море;
я лежу в кровати с ноутбуком, у меня на окне кораблик, а за окном фьорд - горы и вода; маленькая лодочка на воде, солнце в облаках и гамак на дереве;
здесь полярный день - никогда не бывает темно.
тот маленький домик, куда нас пригласил пожить уехавший в осло Тронд, оказался огромным трехэтажным домом (желтый с белыми окнами); у нас есть два рыжих кролика и три крольчонка, кошка и пять овец - овцы гуляют по острову, иногда оставляя следы на песке у воды;
здесь так тихо, что у меня все звенит в голове; здесь можно сидеть на скале и смотреть на ракушки через пять метров лазурной воды;
здесь действительно лазурная вода; лазурная, бирюзовая и аквамариновая.
чайки едят крабов на скалах, оставляя их панцири высыхать на белесом солнце;
мы нашли сухую шкурку морского ежа и видели смешного голландца в амулетах в горах;
ели чернику горстями, прыгали по валунам над водой, собирали одуванчики для кроликов.

мы проехали всю шведскую лапландию, за полярным кругом северные олени лениво бредут по дороге;
мы ночевали в abisko - поселение в норботтен, летом солнце не заходит здесь ровно месяц; там я была очень занята - пятьдесят взрослых сибирских хаски и семь щенков, они облизывали мне лицо, я ходила вся счастливая и шерстяная.
мы ехали так высоко в горах, что там все время темно и хлещет ливень;
мы пили кофе на утреннем солнце в крошечной кофейне на горе - внизу море и леса до самого горизонта;
я учила шведский язык по смешным вывескам на дороге: домашнее печенье - двести метров, горячие вафли - за поворотом;
я учила саамский язык по названиям населенных пунктов в лапландии;
северные шведы говорят смешно и непонятно.

здесь - самое прекрасное место на земле.

@темы: олени, девочка-море, sverige, skandinavia, merenneito, johan

03:10 

заговорщицкий шепот

Кецальпапалотль
heavy mental
Через соседнее окно мужчина прощается с женой, зажигалка сломана, он говорит тихо-тихо: "Береги себя", я щелкаю зажигалкой, ни искорки, она не слышит, четыре минуты до отправления поезда, я щелкаю и щелкаю, и боюсь поднять глаза, смотрю только на сигарету, три минуты до отправления, щелк, щелк, на платформе уже никого нет. Мужчина поворачивается ко мне с зажигалкой, я не успеваю поблагодарить, он стучит по стеклу и повторяет: "Береги себя!", через клубы дыма я смотрю на твое лицо в последний раз, поезд трогается, мужчина уходит, проводник, держащий в руках фонарь, подмигивает мне, я не ухожу.
Белорусский Лаки Страйк крепче в несколько раз, но в качестве сувениров стоило бы привозить мне пули, трогательный мальчик-поэт превращается в чудовище за пять встреч, уже не забивается в угол, напропалую врет, язвит, разбирается в тонкостях "Американского психопата", прекращает бриться, читает Буковски, а я только глажу его по голове за каждую циничную шутку, выбираю виски минским анимешникам, обещаю научить его еще и норвежским матам, мы отбираем друг у друга бальзам Биттнера и пьем из горла, ехидничаем в два голоса, гадко улыбаемся. Но на ступеньках он сжимает мою руку сильнее, потому что знает, как мне больно, в метро закрывает от людей собой, прощает то, что я засыпаю при нем каждые два часа, просыпаюсь и снова засыпаю. Мы переглядываемся, придумываем свой символ для обозначения пиздеца, ладонью по горлу - слишком однозначно, просто сложить пальцы сердечком, мама шепчет на кухне: "Настя, он очень хороший мальчик, если что - соглашайся, соглашайся", просит его разбудить меня утром, проводить до Академии, проследить за моей учебой. Меня бы с радостью убил любой его знакомый, на обложке моего дневника в седьмом классе было написано на латыни "Ложь во спасение правде равносильна", убийство во спасение загубленной души не преступление, по всему городу реклама Норвегии, и я говорю ему: "Давай уедем на Фареры не через пять лет, не в мае, а сейчас, давай", любой рядом с нами лишний, в книжном мы прочитываем все путеводители, спорим, сколько денег можно собрать, если играть на Белорусском вокзале песни Рыбака на скрипке, про Минск не хочется думать вообще, но часы на Пушкинской показывают именно белорусское время, но билеты на вокзале зачем-то еще есть. Мы договариваемся покупать обратные билеты друг другу каждый раз, купить второй сборник Мудиссона и меняться, потому что я приеду в ноябре, он приедет через две недели, второй сборник покроется новыми пятнами кофе и крови, он вернется, вернется, но почему же тогда так горько осознавать, что билеты есть, что моих денег хватает даже на плацкарт, что кассирша ничего не перепутала, и ровными буквами - Москва-Минск, а у меня колени подгибаются.
Через соседнее окно мужчина прощается с женой, зажигалка перестала работать именно тогда, когда ты зашел в вагон, стекло очень грязное, и я узнаю тебя только по сердечку из пальцев, поезд уходит в 23.34, полночь, я иду по платформе и пою, завтра голоса все равно не будет, ни одного милиционера, женщина сует мне десять рублей, я пою: "Я от пачки сигарет и рисунка на стекле передам тебе привет, мальчик, плачущий во сне", вместе со сдачей от билета хватает на две пачки, но русский Лаки Страйк не такой крепкий.
Записывай, Кирмаш, урок номер один - "Ka i hellvette?".

03:06 

jag väntar på dig

Кецальпапалотль
heavy mental
Если правильно закрывать студенческим билетом некоторые дома в Казани и щуриться, она превращается в Минск; выходишь на Октябрьской и видишь вдали знакомый обелиск, говоришь себе: "Это Площадь Победы", людей нет, зелень, желтизна, так легко бежать со склона, пускать колечки, город все еще твой, пинать огромные кленовые листья, хохотать дымом, в три часа у Тани заканчиваются пары, в семь он встретит меня у камер хранения, и мы поедем домой, еще три кольца, я уже знаю наизусть все станции между вокзалом и Московской, Московская, домой, с ума сойти, добежать до парка. Я сажусь рядом с мальчиком, до боли похожим на Никитку, на другом конце скамейки стоит гитара, он хмуро признается, что прогуливает школу, а потом музыкальную школу, я подмигиваю, закуриваю, и его прорывает: "Ненавижу эту гитару! Ненавижу учить ноты, ненавижу повторять одно и то же по сто раз, ненавижу эти мозоли, все ненавижу!". Молча расчехляю гитару, с сигаретой в зубах играю ему Spanish caravan, тушу окурок большим пальцем и спокойно говорю: "Через год мозоли сойдут, через семь лет сможешь опускать кончики пальцев в кипяток и ничего не чувстовать", и вот тогда он первый раз мне улыбается. И я играю ему еще, и мы собираем каштаны, чтобы кидаться в прохожих, а они только восклицают: "Какой милый у вас сын!", и один я прячу в карман, чтобы он остался под холодильником на Московской до тех пор, пока мы не сбежим на Фареры. И я провожаю его до музыкальной школы, а потом разворачиваюсь и догоняю только у дверей, спрашиваю, как его зовут, нет, не Никита.
Стараться запомнить еще одну кухню, кастрюльку для картофельных очисток вместо пепельницы, мигающую лампочку, совершенно неожиданное пианино в прихожей, все троллейбусы, в которых мы проезжаем зайцами, как она уточняет в первый раз, сколько ложек кофе, и после этого каждый раз заваривает безошибочно, как она носится от стола к холодильнику в домашнем свитере и поет, как ко мне подходят знакомиться студенты-технари, и я спрашиваю с прищуром: "А вы Таранька?" - они исчезают очень быстро. Она помнит все то, что я нервно рассказывала на первой встрече, но не помнит, как и я, почему мы вообще познакомились, не оставляет одну, спасает от голодной смерти, кофе вообще безошибочен, некому оглянуться, когда я кричу на всю улицу про конский возбудитель. Почему-то на прощание я говорю ей: "Выживи, выживи, хорошо?", а она отвечает: "Нет, ты выживи".
Почему-то нас никто не убивает, хотя тушь с его нижних ресниц так и не смылась, а черный лак на ногтях виден из-под рукавов, но в метро на нас смотрят все, мы вечно в слепом пятне, вечно смеемся в толпе уставших людей, вообще вечно смеемся, уже не закрываю лицо руками, чей-то плащ остается между дверей, и это единственное, что я замечаю. Остальное стирается, остается только жалеть, что рядом не было никого с фотоаппаратом, даже люди в разноцветных париках удивлялись, когда мы говорили друг другу с ухмылками: "Ня, блядь", он гладил меня по голове, я курила через его плечо, снова и снова, не надоест никогда, никогда не отпускать, забывать обратные билеты, читать шведские стихи с норвежским акцентом, никогда не забыть, даже в Казани. Яблоки гниют, говорят, у меня живые глаза, выясняется, что у меня есть мимика, что можно засыпать без боли, спать только шесть часов и высыпаться, но этот сумбур невозможно собрать, остается только вспоминать, как я стираю черный лак с его ногтей, а он улыбается так, будто я дую ему на ранку. Остается только закрывать за ним дверь, тут же падать на пол и петь: "Hush, my darling, don't fear, my darling, the lion sleeps tonight", и понимать, что чего-то уже не хватает.
Полкило самого крепкого немецкого кофе, глаза все еще живые, мы возвращаемся одновременно, Казань, Мюнстер, конечно; и она говорит, что я стала человечнее, и дарит зажигалку с сердечком, а я просто узнаю ее издалека и сую в руки огромный розовый пакет, потом уже не умолкаю: он двухметровый, он пишет стихи лучше Лукаса Мудиссона, он учится играть на моей первой гитаре, я его порчу, его волнует, почему я нервничаю, когда забываю надеть все кольца, он запомнил шрам на руке, а она пересчитывает все мои билеты и отвечает: "Ты ебанутая".

04:02 

Доступ к записи ограничен

.mazy
крайне сложно различить границу между собой и лесом
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

Диафильмы на вывоз

главная