02:17 

duvet

Кецальпапалотль
heavy mental
В Минске я потеряла ключи, отоспалась, окончательно свыклась с мыслью, что самые близкие люди всегда находятся случайно и неожиданно. Я не изуродовала ему психику, он не выгнал меня из дома, в семь утра ветер несет желтые листья и пену из фонтана нам в лица, в десять мы покупаем ежедневник будущей мамы, чтобы вести в нем словарь сексуальных эвфемизмов, в два часа ночи я делаю ему предложение около выпотрошенной банки с тушенкой, продолжая истерично смеяться. Только в этом городе мне улыбаются прохожие, пьяные верят, что я глухонемая иностранка, девушка с контрабасом плачет у ратуши, а потом торопливо рассказывает, как отец выгнал ее из дома, со мной заигрывает говорящий носок, я тихо сплевываю в грязную реку, заглядываю в дом вампиров, залезаю в выключенный фонтан и задумчиво курю там. Только в этом городе я могу собрать 20 тысяч, настраивая гитару на скамейке в сквере, он снимает листик с рукава и бережно кладет себе на колени, мы пьем сироп от кашля с эфедрином перед зданием КГБ, мы не замолкаем, мы знакомы несколько тысяч лет, мы умрем в ближайшие десять, мы станем рок-звездами и улетим на Плутон. У нас есть банка языков в желе и головка сыра, чтобы лирично провести вечер, у меня есть город, где ждут, у него есть, кого ждать.
Весь город для меня, мутные деревушки через стекло, надписи "Осторожно, возможно падение", квадраты краски на домах, вечный ветер, розовые жетоны на метро, двадцать сортов чая на полу, арест за курение на ступенях костела. Я не смеялась так с отъезда Стаси, я не улыбалась после того, как Саша выгнал меня из группы, я не думала, что позволю себе еще раз так привязаться, я клялась, что не возьму гитару в руки. Но потом он уходит спать, а я пытаюсь плакать на его кухне, но из горла только черная смола, черная смола, надо учиться жить и в Москве, не прятаться в чужих городах, не сидеть вечно одной на чьем-то балконе, в чьей-то спальне, за чьим-то столом, не повторять слова несколько раз, не выходить из комнаты. Но дома у меня спрятана несчастная девочка, которая пишет за меня все эти трогательные посты, пока я бью ее кнутом по спине и ору:: "Я не плачу, видишь, я не плачу! Сделай так, чтобы я плакала!", а из горла только. Я учу новые улицы и не понимаю, зачем, возвращаться нельзя, я привыкаю сидеть около ратуши и смотреть на флюгер и роботов-влюбленных, петь болгарские романсы в центре; раскладываю деньги по цветам и уже, уже думаю, как бы приехать снова. Карты со стершимися предсказаниями, пакет с бумажными письмами, эфирные масла в коробке из-под сигарилл, зачем запоминать, зачем повторять, фонтан включается, и ветер опять несет пену. Только в этом городе Полубрат все еще лежит, прочитанный, в чьем-то рюкзаке, потерянные дворики похожи на Италию, я мою раковину от крови в полной темноте, кажется, ничто не излечит. Но я закуриваю через его плечо, пока обнимаю, мы просто повторяем: "Кирмаш! - Кец!", обнимаемся в тамбуре еще раз, он дает мне пакет с ватрушками в дорогу, высматривает через стекло, мужчина в тамбуре говорит: "Тарзанка, ну вернешься ты к нему, перестань рыдать, вернешься же", пока я сползаю по стеклу от беззвучного хохота, вспомнив тушенку, Боно, рисованные слезинки по количеству оставшихся лет. Я вернусь, конечно, я вернусь, я все-таки изуродую тебе психику, ты даже не успеешь отдохнуть от меня, я научу тебя боксировать, читать по диагонали, мы испортим еще несколько пачек макарон, мы не доживем до 30, хоть и выросли из подросткового пафоса, просто - не доживем.
Первое, что я вижу в своей комнате - выпотрошенное плюшевое сердце на полу. Пока меня не было, крыс сбежал из клетки, нашел его под диваном и съел почти весь поролон.

04:13 

What Doesn't Kill Us Makes Us Stranger

Кецальпапалотль
heavy mental
Шесть лет на лестничных клетках, в остановленных лифтах, ломая крышечки консервных банок с пеплом и откровенничая. Однажды он очень поздно возвращался домой, зашел погреться в случайный подъезд, три раза поднялся до 19 этажа и забыл, как его зовут, где он живет, кто все эти люди в его телефонной книжке. Он пролистал ее четыре раза, нашел маму и расплакался, потому что не мог ей позвонить и спросить, кто он, как дойти до дома, какой сейчас месяц. Он вышел на улицу, никотин в голове сказал: "Бам-бам-бам", Ира Железнова и Оля Лесневская не говорили ему ни о чем. Шел снег, потом стал дождем, потом он перестал чувствовать ноги и заснул под скамейкой. К семи утра, на ступеньках в каком-то переходе, он вспомнил свое имя и, очень смутно, дверь своего подъезда. Обошел весь район, продолжая плакать, записал в заметки, что, возможно, сейчас ноябрь, и, кажется, ему двадцать с хвостиком, такую дверь, как в воспоминаниях, он не нашел. Признался потом, что страшнее в его жизни не было ничего. В десять я шла через двор и увидела, как он учит играть какого-то мальчика с мокрыми глазами на губной гармошке, которую никогда и никому раньше не давал, - качается на ржавых качелях, поджав ноги и сбросив сапоги, дирижирует и ругает его, листая телефонную книгу. Мы зашли погреться в случайный подъезд, рассыпали пепел по полу, я наврала, что его зовут Данилой, ему девятнадцать, и он работает курьером. Саша вышел на предпоследнем этаже, оставил меня в лифте, я подождала, пока погаснет свет, порвала ключом рекламу продуктового, посидела на полу и поехала на пятый. Он стоял там и сосредоточенно ел фикус, по одному листочку. "Я все вспомнил, - мрачно сказал мне, - я все вспомнил, Юля".
Шесть лет на лестничных клетках, набираю случайные номера, он говорит детским голосом: "Мама, это я!", и нам всегда открывают. Мы сидим в лифтах, грабим почтовые ящики, читаем признания в любви на стенах по ролям, переписываем бесплатные объявления латиницей, надеясь, что это зашифрованные ноты. Мы откровенничаем, и я зачем-то рассказываю про Свету, которая боялась открытых дверей. Я не каменная, Саша, не глиняная, не бесчувственная. Я не беспощадна к людям, мама. У Светы была очень сложная травма бедра, связка из десятка грузов, металлическая спица прямо в кости и неделя до выписки. На третий день после моей операции цепочка порвалась, один груз потянул за собой остальные, Света ужасно боялась грозы. Медсестра не приходила на зов, Света рыдала и молотила кулачками по кровати, и с каждым ударом кость выворачивало еще чуть-чуть в сторону, тянуло вслед за грузами. У меня разошлись швы, мне нельзя было вставать, мне хотелось удушить орущую Свету подушкой, грозовая туча была прямо над больницей, а я держала груз зубами и пыталась не думать о том, что будет, если он все-таки упадет. Рук я тогда еще не чувствовала. Медсестра принесла градусники в семь утра, Света спала, я сидела у ее кровати в лужи крови и гноя, держала груз и улыбалась синими губами, понимая, что все последующее, что бы со мной ни случилось, меня больше не тронет, не заденет, лужи за окном уже подсыхали, я не буду плакать из-за уходящих людей, слетающих чешуек. Свету выписали через неделю. Я не каменная, не глиняная, не индейский вождь, не равнодушная. Я пощадна к людям, мама, я пощадна - ведь я не придушила Свету подушкой, а так хотелось, так хотелось!

14:11 

переношу архивы.

март.
fairy fail
очень больно улыбаться.

много. видишь?

21:38 

lock Доступ к записи ограничен

Хатуль мадан.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

00:32 

99 rooms.

Lazar N. Cane
Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Абсолютно психоделическое зрелище.
Нечто из разряда "Что курили эти люди? Дайте мне тоже!"
Феерично. Безумно. Шикарно.










+ 1986 - 2006 - другой проект той же группы. Спасибо Setia за ссылку.

@темы: @шное, Art

01:22 

Гансен 2009, немного фотографий нас

фа
Осенний
16:45 

lock Доступ к записи ограничен

Merpooh
Всё хорошее находится само!
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

Диафильмы на вывоз

главная