Kirmash
такие дела
Я не знаю, что происходит, как все это связано друг с другом, почему, когда спишь два часа, дни заканчиваются быстрее, молниеносная перемотка к мятому покрывалу, дивану в гостиной, к очередному знаку вопроса, на подоконнике расцветает лужица, оставшаяся после дождя, тысячи зеленых организмов уже плавают в солоноватой воде, внутри меня растет опухоль — тысячи мертвых клеток, праздных и обезвоженных, размазанных жизнью и закостеневших в благополучии, беззвучная пустота, разодранная тишина, я скармливаю рыцарю подземных монстров, и мы разрастаемся до боли, до морщин, до незнания. Я не понимаю, как это работает, как Fleet Foxes смогли собрать удивительную Mykonos, как поющий дальнобойщик проехал три тысячи километров под этим ебанутым солнцем, это какая-то нечеловеческая химия, школьный курс завязанных в узел веревочек, тянешь за одну — остальные звенят, режешь одну — песня остается прежней, и после четырех часов, проведенных на границе, после года в разобранном доме уже не стыдно вслед кому-то кричать. Все остается прежним, ничто не меняется, я боюсь видеть людей, потому что изнутри льется только одно и то же, одно и то же, я благодарен тем, кому все равно, у кого десять пятниц и почти нет ни на кого времени, потому что не хочу спрашивать больше, зачем мы такими выросли, когда мы шагали по натянутому в пяти сантиметрах от земли канату, в какой момент под нами оказался символических размеров каньон, проще убежать, валяться на детской площадке и смотреть, как десяток откормленных мужчин гоняют по пыльному полю голову своего учителя, а в уголках глаз — пожар. Наверное, в ее глазах никогда не затухает пламя, тайна остается, она еще кажется живой, дышащей, остаться с ней — единственный способ прочувствовать день во всем своем великолепии, удержать его целым, хотя и воздух уже почти исчез из обихода, у норвежских писателей все герои старики, я не представляю, как можно чувствовать себя шестидесятилетним, когда тебе в четыре раза меньше, все кругом загадочно и неинтересно, можно отходить ко сну, самое время петь колыбельные, это первые пени, которым учат детей, но у меня в гостиной, еще в самом первом доме, всегда играла дурацкая постсоветская Кармен, солист басил, время текло, мать била отца, я читал об опухолях и прощупывал свое тело, прежде чем уснуть, и во сне мы держимся за руки, не знаю, как мы познакомились, каким чудом вообще, но, кажется, до встречи с ней я вообще не видел ничего по ночам, черный тихий кинозал, и так уже после рассвета. Теперь же все есть, все на ладони, кругом много тайн, но, кажется, пока нет сил, чтобы отодрать занавески от окон и заползти любопытству под юбку, разлить еще воды под солнцем, понять, как же, черт возьми, сделан этот Mykonos, спасибо вам, но нет уже сил, снова пять минут отводится на день, пока ты далеко, пока ты задыхаешься угарным газом, я плачу от этих расстояний, скармливаю рыцаря подземным монстрам и тихо иду спать.