Kirmash
такие дела
И вот отец спрашивает меня: «Что ты хочешь этим сказать? Кому нужны твои публичные высказывания и внутреннее волнение, зачем вся эта таинственность, возвращайся, возвращайся к нам, мы давно тебя любили, мы даже хотели, чтобы все получилось довольно-таки неплохо, чтобы у всех хватало на мороженое и McDonald`s, давай уже, я пригоню к тебе отряд ФСБ, ребята помогут тебе собраться», что же я говорю в ответ, я ничего не говорю в ответ, я только стою и молчу, как будто сейчас в моей голове кто-то трехлетней давности, такой возвышенный, одухотворенный и полностью, совершенно немой, он тихо (читайте: молча) смотрит на сигналы, которые спиралями вкручиваются в голову отцу, и пытается понять, были ли они когда-либо похожи? В чем конкретно? Почему его сперма на всех фотографиях, хоть он там и не изображен? Почему, пап?
Но я, конечно, молчу, разве надо что-то говорить, мать и без того заметила пару десятков морщин, новый плейлист, отсутствие плохих новостей по телевизору и то, что головы людей похожи на вытянутую из-под земли морковь, они все идут по улице, словно бы отряхиваются от налипшей сладкой земли, совершенно не смотрят по сторонам, возможно, именно поэтому жить так страшно, они ведь вечно попадают под машины, застревают в мусорных баках, их накручивют вращающиеся колеса колючей проволоки, и это напряжение, которое вытекает из их ран, оно полностью передается ей, она приходит домой и обгрызает свои ногти под корень, а наутро вырастают новые, наутро все затягивается и заживает, хоть она и не может об этом сказать, но я же вижу, я вижу. Все эти растерянные дорожки, все эти растрепанные девицы, одетые в щебечущих птиц, от всего этого оттепель не хочет выходить из постели и заваривать себе кофе из остатков вчерашей колы, от всего этого хочется кричать, поэтому я молчу, нонкомформистски.
На самом деле я соврал, я вечно вру всем, говоря, что их головы похожи на музыкальный инструмент, о том, что ногам не холодно, о том, что защищенность строится изнутри, я все это подслушал ночью на вокзале у какого-то бомжа, который стрелял синее Собрание у собравшихся, возможно, ему нравился этот каламбур, мне же нравился Минск, мне он все еще нравится, и это не свидетельство ограниченности, просто так и есть, так получилось, не хочется ничего менять, картина и так красива. Все красиво в этой части щемящего, умирающего организма, с выдыхающимися центрами информации и вдохновения, вся эта энтропия похожа на плацебо, если отмерять правильными дозами, носить с собой в коробочке, напоминать по особо страшным дням. Иногда ничего не остается, иногда получаешь почти все, зачем-то тратишься на бессмыслицу или вкладываешь пару акций в стоящее дело, иногда все это не имеет смысла, иногда важна каждая деталь. Я запомнил, что в метро не было ни одного хмурого лица, что в любимом кафе все столики были заняты, а поезд уже завтра, что под табло с номерами поездов стояла только одна девушка. Я сфотографировал ее, чтобы понять, куда она смотрит на самом деле, оказалось — на башенные часы, но я опоздал на секунду, и там уже была пустота. Так медленно и неистребимо все превращается в ясное небо над обнявшимися стариками, это проявление слабости, мама, это проявление пленки, проросшей в подвалах бездыханных тел, но в этот раз я был честен и не развешивал фотографии на каждой улице, я не создавал ничего такого, чтобы говорить потом пару строк лжи, я вел себя беспредельно хорошо.