Kirmash
такие дела
/текст зачёркнут крест-накрест/

Скорее всего, в самом начале, а, значит, конце, иногда он будет называть её просто Эвой, с характерным западным "э", тяжёлым, но искренним, как и вся оставшаяся в холодильнике ещё на пару дней правда.
А она никогда не назовёт его по имени, разве что задолго до обозначения этой истории, когда тучи были особенно мокрыми, тротуары - чистыми, а скамейки - пустыми. Тогда - да, в те времена даже существуют имена, если присмотреться хорошенько, вот они, висят на бирке на уровне шеи, как медаль какая, только на коротком ремешке. А кроме этого, тогда, да и после, конечно же, почему-то будут считать, что взгляды - это лишнее, атрофированное такое действие, странно и смешно действующее на прелые осенние листья, пролежавшие несколько поколений под надёжным слоем тяжёлого дёрна.

/заметка на полях, гусиным пером, под кляксами/

А ещё почему-то той осенью никому не нужно было ничего, кроме лёгкого прикосновения двух ладоней, даже не усталыми потрескавшимися подушечками, но кончиками ногтей до едва слышного поскрипывания мелких зазубрин на шестерёнках жизни.
И эта самая жизнь ни за что не посмеет жить ими, она вообще-то стерва изрядная, но не для них, не для этого единого организма, растущего в самом сердце проштампованной квартиры. Жизнью будут жить они, и, как ни странно, тогда это будет удаваться лишь единицам двоих, успевших на первые ряды под то самое осеннее замирание. Они будут дышать во сне и видеть сны, пока их будет трясти в электричках по пути на скучные работы, потому что их будет давить со всех сторон обстоятельство общества, им будет хотеться жить, всем будет хотеться существовать, а новых способов для этого, увы, нельзя будет придумать, интроверты вообще не любят склоняться к инициативе, а там интровертность станет почти патологией.

/заметка на полях, неровным почерком, тёмно-синие чернила/

И каждый новый день его рука будет класть ещё один кирпичик, вытканный из самой светлой глины, а она - крепить его осторожно к остальным, таким же неестественно твёрдым, как скала, коей может стать мир исключительно для двоих, с видом на холодное лунное море.
Тяжёлые коричневые шторы в единственной жилой комнате каждый день будут заслонять шипящий муравейник за окном.
И она будет много говорить, сложными фразами, эпитетами разбавляя громкие смыслы, а он - о многом молчать, сидя на подоконнике, свесив одну ногу прямо на головы спешащим куда-то трамваям. Она будет курить, а он - называть её Эвой, а она будет смеяться, пока не оглохнет Луна, потому что у них будет всё по-честному, смех и молчание поровну, лишь изредка она будет просматривать его редкую корреспонденцию: чекиповесткиоткрытки_от_мамы, всё скомкать и сбросить с балкона прямо в ров живой макулатуры напротив. Он будет спрашивать об этом, а она будет смеяться в ответ. Всё ведь будет равно. Он ведь тоже распиливает по ночам её пластинки на трафареты для букв, знать бы, каких только, и когда он, наконец, поймёт, что за слово он хочет составить, то ужаснётся, сожжёт в панике литеры прямо в пепельнице между следов кровавой губной помады и обрубков чьих-то ресниц. И ровно через пять дней он начнёт вырезать эти же самые буквы заново. Хотя, я уверен, он бы точно хотел, чтобы слово это обезумевшее было чьим-то несуществующим счастьем. Не для них.

/заметка на полях, пальцем, измазанным краской, зелёной/

/аккуратный чистовик, чёрная гелевая ручка, каллиграфический почерк/

@настроение: И целых два копирайта...