Kirmash
такие дела
невероятно, мама, невероятно. болезненное перемалывание косточек, одна за одной, то под коленку, то, как в детстве, локтем в бочок, то за косичку фантомную, да так, что не встать, ни поперёк себя укрыться, успокоиться. вокруг и вправду многомногомногомного шариков, плотность разная, суть какая-то единая, форсированная у них суть, словно надо эту суть отыскать было, иначе без неё сквозь тебя всё видно-стыдно, и вот ты ловишь каждое утро одни и те же глаза, и розовую прядь волос посреди снега, а потом глаза эти всё ближе пододвигаются, куртки в автобусе трутся друг о друга рукавами - о боже мой, только не на людях, только не на зверях, только не на птицах, только не перед самим собой. это прекрасно, если есть прогноз погоды, и молитослов перед сном, чтобы программу цветопередач откалибровать в кальциевом приёмнике своём, и блестящее кольцо, без которого так просто, которое сорока утащила в гнездо, поэтому за него не стоит волноваться, а вот палец - пальца может не стать, ты его сам откусишь себе, когда двенадцать, нет, уже час, и давление такое, что глаза дальше носа, когда же он придёт, когда, кажется, всё это какое самоубийство, мрачное, постоянное, на удивление медленное, нет, неправда, шаги, мимо шаги, в тебя самого шаги, пока не прибьётся что-то родное к ногам и не заскулит, отключая. и не беда, пускай говорят: у тебя есть всё, мозаика сложена так удачно, ох-ах, no missing pieces, и никто не поймёт, почему ты рисунок этот судорожно ножом режешь и кусочки выдираешь, один за одним, сукровицу стряхивая, пока пустота не станет самим рисунком, чтобы сложить всё заново, и глаз окажется на ухе, а нос вместо ладоней, усмехнись, это же всё метафора дурацкая, как вы не понимаете, я - это "образно говоря" всего лишь, а есть всегда лишь только то, что не ты, видишь? боишься зеркал - угу, ищёшь мягкие макушки, устраиваешься поудобнее, достаёшь гитару и начинаешь оправдываться за свои n-надцать: 'we sure are cute for two ugly people'. это должно быть лирично обыграно, чтобы щемило, но не трясло, иначе вспоминаешь поезда и пограничников, которые проходят по вагону, как бы задевая ноги спящих людей и усмехаясь при этом, а твой братик говорит во сне "господи", и тебе становится до жути страшно, так, словно бы поезд оказался пожираем тысячей огней, и руки твои уже становились бы тысяча первым, способным лишь на борьбу с холодом, на объединение, на слияние, но никак на обычное такое, эгоистично настроенное счастье в отдельном уголке вселенной, набитой куриными перьями и опилками, пахнущими прогорклой землёй.