Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
16:09 

Kirmash
такие дела
Не говори, молчи; всё, что могли, обсудили, пальцами выстроили из кирпичиков подспудных реальность нашу земную, ветхую, в которой ты ходишь мимо меня, снимаешь моё пальто с люстры, шляпу вытаскиваешь половой щёткой из-под шкафа, роняешь лепестки мыслей на рифлёную бумагу, которой мы отмечаем те части дома, что успели подвинуться к нам ближе за несколько суток безвылазной работы моей. А я ведь помню, помню, как ты поначалу рплакала в три ручья, заламывая руки, ходила по дому, словно у тебя сын умер, хотя дом наш - это и есть почти сын, ткнёшь иголкой в стену - послышится глухой стон где-то внутри, в сердце эхом отдающийся, а если погладишь - тепло. Тепло и навсегда, вот что ты носишь в себе, привыкшая уже к неизбежному уменьшению, как говорят в газетах, жизненного пространства нашего, смещение стеллажей с книгами к столу, камина к цветам, наших фотографий к нам самим, спрятавшимся от дерзких движений под одеялом. Словно бы воздух выкачивают, беззвучно, беззаботно, пара кубических миллиметров в день, а ведь раньше темпы были куда более медленные.
Нет, подожди, я помню, помню дедушку, его вечно приплясывающие усы, ручного хомяка, который вымахал размером с китайский фейерверк, а потом лопнул, так вот, у него дом себя так не вёл, только иногда подпрыгивал, когда дед петь начинал резво - ох и мастер он был - но это мелочи. А отец, отец-то, когда он нашёл войну ранним утром на коврике у порога, помнишь? Она лежала там, свернувшись калачиком, а он наподдал ей ногой, и тогда мимо него вдруг побежали тысячи человек, уместившиеся в одно движение глазного нерва, и в лицо ему брызнуло чем-то красным, солёным, и отец тогда спрятался в доме, который дрожал испуганно и звал, звал кого-то неудержимо, словно желая покончить со всем, что в его жизни имело свободу быть. Отец выжил, да, забавно так порой выходит, оказалось, что репродукции полотен Рембрандта, поданные с укропом, который отец выращивал в ванной, весьма полезны для здравого ума; через три года он достиг просветления, а ещё через пять - появились мы. То есть, я, но, ты же знаешь, меня никогда не было без тебя, нет.
И тогда всё это началось.
Я уходил на работу, туда, где приземляются люди, побывавшие в космосе, заглянувшие за края Вселенной, плюнувшие в лицо четвёртому измерению. А когда возвращался, то заставал тебя, дрожащими руками собиравшую осколки вазы, которая стояла слишком близко к стене, сметала клочья гобелена, который разорвал сам себя от идеально точного передвижения окружающего пространства. Я смотрел на тебя, этот безудержный сужающийся хаос был тобой всё время, а я постыдно убегал в труды и заботы, но я видел, ощущал внутри себя твою силу, и тогда твой страх тоже улетучивался, и я снова вспоминал, что люблю тебя, только тебя и никого больше.
А три комнаты назад я начал брать с собой на работу отцовский пистолет, тот, что валялся в кладовке под прошлогодними журналами про богатых и порой счастливых людей. Нам некуда бежать, думал я, Вселенная обрывается за моей спиной, я отвернусь - и сзади уже ничего нет, наверное, мы духи или даже души, нас никто не видит, кроме безумных космонавтов, повредивших свой рассудок то ли в погоне за кометами, то ли здесь, при посадке. Я стрелял в каждого, кто высаживался и начинал приветливо улыбаться, как учили в ЦУПе; когда они говорили "Там БОЛЬШЕ ничего нет", я пускал пулю в лоб или в шею, в эту крепкую космическую шею, которая взвалила на себя больше, чем могла унести. Это нас нет, говорил я себе, нас нет, и звёзды светили так ярко, как никогда, и я любил жизнь, любил слова и кисти, когда идиотские фразы про возможные границы, уцепившись за пороховой дым, улетали куда-то к Солнцу, я понимал, какой подарок сделал нам отец, не желавший, чтобы мы своими спинами подпирали все эти внеземные оси.
Я всегда вспоминал тебя. Думал о том, как тебе холодно сейчас без меня. Собирал в руку все эти туманности и созвездия, которые успел заметить. Скоро и они исчезнут, а веди жаль их, так жаль.
Тебе всегда было неудобно, неуютно, я знаю, и всё-таки мы привыкли к невнятной клаустрофобии и растворимому кофе, когда дом поглотил дверь, сжался до узенькой комнаты, куда мы успели перетащить всё самое нужное и зачем-то неработающее радио - развлечения ради, наверное. Ты ловила сигналы из космоса, я же брал копировальную бумагу и делал отпечатки звуков, проглатывал - чтобы остались внутри. А ты никогда не любила вкус заводских чернил, ну и зря.
И вот сейчас, когда нам осталось полметра расстояния по имени "высота", всё, что есть у нас - это кровать, игральные карты без джокера, одеяло и неизбежность. Мне кажется, мы всегда существовали в этой ловушке, нарочно подставляя лапки зубастым капканам времени, чтобы успеть раствориться до самой последней горошины. Так скажи мне, что хочешь, уже можно, вот сейчас прямо скажи, скажи про виллу на несуществующих островах, про ребёнка нерождённого, про неизбежный побег босиком прямиком по космической пыли, по пути млечному-поперечному, ты ещё успеешь, нас не накрыло ещё, не вывернуло наизнанку, не приковало к точке, не слило воедино со всем остальным, что не мы. И не останаваливайся, пока дышим, наслаждайся отдачей, пусть завидуют эти назойливые лгуны с пробитыми шлемами, которые нагло утверждали, словно заглянули за край Вселенной. Я ведь помню, ворошу твою-свою память и, оказывается, знаю чётко, что они на самом-то деле никогда не бывали в нашем стареющем доме.

URL
Комментарии
2008-06-30 в 16:42 

. . , вышла рожица кривая
так сильно
тактильно

   

Диафильмы на вывоз

главная