Kirmash
такие дела
в попытке определить конечную точку маршрута самое страшное — промежуточный разбор вещей, никогда не бывает яснее, что ты оставляешь позади, что стараешься забыть, а что — заставляют, в какой момент все отворачиваются и прекращают жить с тобой одним днем, садятся рядом, обнимают, тихо прося уйти, заменить себя другим человеком, способным на выживание в больничной палате, на бесконечном пустом плато, внутри синего цвета пламени, нет ничего лучше, продуманнее вычищенной комнаты, спасенного от случайного сна ребенка, стопки лишней литературы, отправляемой в печь. перебирать все значит отказываться от главного, в каждом разговоре я возвращаюсь на день назад, два, неделю, я вижу, как она ходит по комнате, почти танцуя, тонкие белые линии шрамов на колене, тонкие шлейфы пережитого тянутся за ней, словно потерянные в космосе люди, на губах все тот же мотив, к нему нельзя не привыкнуть, нельзя не полюбить все те же дни, пропускаемые сквозь разговоры, призма ее слов расчерчивает стены разными цветами, бесцветность прошедшего месяца исчезает, кто сказал, что невозможно жить, когда желание выбраться наружу, щурясь от обилия людей, возникает только в минске, ничего не разобрано, за три часа до поезда мы видим первого живого человека, лирично обмениваемся освежителями дыхания, размазываем краску по рукам, размываем границы дней, необходимых условий, сдержанной войны, не задумываясь, чем все закончится, с чего все началось, каким оно кажется, если смотреть на все с позиции незыблемого постоянства или пляски смерти. в поезде, укрывшись пальто, я вижу пересекаемые огнем линии, мы все жители разных островов, о чем и плачет мужчина через стенку, поющий невпопад, не желающий выходить, пока не закончится спиртное, я слышу, как смеются хронисты, преподаватели жизни, я забываю все больше вещей, и это - та самая собранность, не спрашивай, Джим, don`t you love her badly, каждая затяжка, каждое слово становится ответом, у зеркала она падает, на вокзале не чувствует рук, любимый, родной город, осознаваемый лишь заключением, чистоплотностью лиц, еще никогда не был столь далеким от самого себя.